Али Бонапарт - Russian View

Кирилл Дыбский

Обозреватель

Али Бонапарт

Создание унитарного исламского государства, управляемого по законам шариата, но при помощи западных «менеджеров», было навязчивой идеей Наполеона Бонапарта. Ее осуществлению помешали сущие пустяки.

Harlingue / Roger-Viollet / AFP

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», — писал ветхозаветный Екклесиаст. И действительно: все, о чем сегодня вещает Twitter, можно было прочесть в пожелтевших газетах двухсотлетней давности. И о столкновении интересов великих держав в Сирии и Египте, и о наземной операции под Алеппо, и о заигрывании с радикальным исламом, и о двуличии османов, и даже о пресловутом «исламском государстве».

Все эти уроки История преподала нам давным-давно. Но их, как водится, никто не усвоил.

Факты говорят о том, что создание унитарного исламского государства, управляемого по законам шариата, но при помощи европейских бюрократических процедур и западных «менеджеров», было навязчивой идеей Наполеона Бонапарта. Модель, будто срисованная нынешними проповедниками «цветных революций»...

Контуры этого проекта просматриваются в прокламации, которую Наполеон опубликовал сразу после высадки в Египте. Туземному населению сообщалось, что армия республики не является носителем христианства, отрицает Троицу и в определенной степени является «мусульманской».

В одном из писем он заявляет буквально следующее: «Я надеюсь <...> создать единообразный режим, основанный на принципах Корана. Только они являются единственно верными и только с помощью их применения можно обеспечить благополучие человека...» Впрочем, всему этому предшествовали не менее интересные события.

 

Родить империю

На излете XVIII века Европа полюбила ампир. Массивные столики на львиных лапах в моду еще не вошли, но брутальный имперский стиль ощущался повсюду.

Британия еще не называлась империей но, склонив под свой скипетр половину мира, была таковой по факту. Австрийские Габсбурги перекраивали Европу под свою «лоскутную империю». С юга континент подпирала османская Порта — пусть и растерявшая былую мощь, но все еще блистательная. На востоке медленно, но верно вставал с колен Третий Рим...

Корсиканец с труднопроизносимой фамилией Буонопарте, еще не овеянный славой Аустерлица, но уже познавший триумф Лоди и Риволи, к этому времени уже носил звание генерала. Его звезда едва заблистала, а Европа уже устала от войн. Перед молодым честолюбцем замаячила перспектива сменить пропахший порохом мундир на скучное платье парижского буржуа. Широкими мазками Наполеон набрасывает для Директории авантюрный план.

Идея была гениальной.

Высадив десант под Александрией, Бонапарт предлагал отторгнуть от слабеющей Порты ее главные провинции — Египет и Сирию. Ларчик открывался просто: революционному Парижу, тяжело переживавшему международную изоляцию, жизненно был необходим «второй фронт» где-нибудь у границ британской Индии. Напугав англичан, Наполеон рассчитывал оттянуть их силы от французских границ.

Авантюра, как ни странно, понравилась всем. У членов Директории появился прекрасный предлог сплавить с глаз долой корсиканца и его гренадер. Командирам итальянской армии (будущим наполеоновским маршалам) хотелось богатства и славы.

Не возражала даже блистательная Порта, несмотря на то что Египет и Сирия являлись османскими доминионами. Все дело в том, что на этих территориях Турция царствовала, но не правила. Обе провинции издавна находились под властью мамелюкских султанов, которые признали вассальную зависимость от Порты лишь формально.

Сил для наведения конституцион­ного порядка у Турции не было, а потому авантюра Бонапарта была подарком небес и для османов. Султан Селим III рассчитывал, что французские гренадеры и мамелюкская конница изрубят друг друга где-нибудь под стенами Каира и власть над провинциями упадет к высокому порогу, словно перезревшее яблоко.

По дипломатическим каналам Стамбул дал понять Парижу, что ввязываться в большую войну не собирается, а в случае начала военных действий намерен лишь вяло протестовать, дабы соблюсти приличия.

Короче говоря, Египет и Сирия, долгое время считавшиеся геополитическими задворками мира, внезапно оказались на острие большой европейской политики.

Сначала все пошло как по маслу. Французской разведке удалось дезинформировать англичан, уверив последних, что экспедиционный корпус генерала Бонапарта планирует высадиться в Ирландии.

Пока британский Grand Fleet стерег Гибралтар, итальянская армия погрузилась на корабли и 19 мая 1798 года без лишней помпы отбыла в Египет, по пути взяв без боя Мальту. Спустя несколько недель пала Александрия, а вслед за ней — и Каир.

Не будем останавливаться на описании подробностей этой военной кампании. Вся она укладывается в две хрестоматийные фразы Наполеона: «Солдаты, сорок веков величия смотрят на вас с вершин этих пирамид!..» и «Армию — в каре, ослов и ученых — в середину!..»

 

Империя: план «Б»

Наша история начинается в тот момент, когда древнеегипетская богиня удачи Рененет вдруг отвернулась от Бонапарта.

Лорд Нельсон настиг корабли французов у мыса Абукир. Итог трехдневного сражения — разгромленная французская эскадра и Наполеон, заживо замурованный в Египте, словно в древней гробнице. Добавим сюда предательство турок, которые не устояли перед соблазном ввязаться в большую драку на стороне победителей, объявив Франции войну.

Понимая, что отныне он узник Египта, Бонапарт начинает лихорадочно прорабатывать план «Б».

Именно в этот момент в его голове и ма­териализовались очертания идеального «исламского государства», во главе которого стоял бы... он сам.

Если у Александра Македонского получилось стать египетским богом, то почему бы и Наполеону не примерить тюрбан халифа правоверных?

Без промедления Наполеон запустил мощную пиар-кампанию по пропаганде «исламских ценностей».

Летом 1798 года по настоянию Бонапарта в Каире и еще нескольких крупных городах с помпой прошел «фестиваль» в честь рождения Пророка. Из армейской казны на эти це­ли были выделены немалые средства. Правда, египетская элита, потрясенная нашествием «неверных», веселиться не желала. Но французские штыки горели на солнце так ярко, что отказать Бонапарту было невозможно.

Один из очевидцев «фестиваля», французский офицер по фамилии Детруа, так описывал происходящее: «К десяти вечера толпы верующих начали формировать колонны, которые двинулись в направлении мечетей. Процессии возглавляли мужчины, несущие факелы и огромные светильники. Толпы распевали гротескные гимны, сопровождавшиеся еще более гротескной музыкой. Эти процессии бесконечной чередой шли через город, выкрикивая религиозные куплеты и создавая адский шум. На площади главы процессий с факелами изобразили подобие могилы Пророка в Медине». Празднующим было предложено множество бесплатных развлечений: лицедеи, жонглеры, дрессировщики, заклинатели змей, маги, фокусники и дервиши, танец живота...

На следующее утро Бонапарт принял военный парад в честь дня рождения Пророка. Звуки французского марша смешались с ритуальными песнопениями правоверных.

Очевидец этих событий капитан Сэ сообщает: «По случаю дня рождения Пророка Наполеон нарядился в восточный костюм и провозгласил себя защитником всех религий. Энтузиазм был всеобщим, и ему единогласно присвоили имя зятя Пророка. Все стали именовать его Али Бонапартом».

Другой офицер деловито отмечает: «Французская артиллерия салютовала Мухаммеду...»

После парада все члены наполеоновского штаба были представлены верховному исламскому авторитету Египта — шейху Саиду Халилу аль-Бакри. Наполеон укутал плечи старца драгоценной мантией, провозгласив его «накибом аль-ашраф» — наследником Пророка.

Польщенный шейх устроил в своем дворце ответное суаре в честь французской армии. Около сотни ученых имамов, представлявших исламскую «кузницу кадров» — религиозный университет Аль-Азхар, — сидели за низкими столиками и угощались шербетом под богоугодные речи. Французы же откровенно скучали.

И тут Бонапарт обратился к имамам с речью, в которой просил поддержки в его стремлении к процветанию Египта. Последующие «просьбы» почтенных старцев откровенно шокировали.

 

Истина в вине

Зная о том, что в мечетях пятничная проповедь начинается с прославления имени турецкого султана, Наполеон попросил имамов отныне произносить пятничную молитву в его честь. Вслед за этим он потребовал издать фетву, обязующую правоверных покориться новому государю.

После неловкой паузы слово взял шейх Абдулла аш-Шаркауи: «Вы желаете защиты Пророка? Он любит вас!» Пафос ученого богослова сводился к тому, что на пути к искомому существует одно маленькое препятствие: вероисповедание Бонапарта и его бравых гренадер.

«Станьте мусульманином, и тысячи египтян и арабов вольются в ваши ряды! Обученные и дисциплинированные на французский манер, они завоюют Восток для вас, и вы восста­новите во всей ее славе отчизну Пророка!» — заклинал аш-Шаркауи. Позже Бонапарт не без удовольствия вспоминал, как присутствующие на суаре старцы пали ниц, «взывая к защите и помощи небес».

А вот что пишет французский хронист: «Все было сделано ради того, чтобы убедить египтян в преклонении армии перед Мухаммедом. Солдаты были весьма вежливы. Но, вернувшись в казармы, они хохотали над этой комедией».

Не смеялся один только Бонапарт. Он пытался просчитать принципиально новую диспозицию...

Заигрывая с имамами, Наполеон, по его собственному мнению, ничем не рисковал. Приняв ислам и имея де-факто власть над Египтом, он планировал отправить щедрые дары в Стамбул, прося турецкого султана признать его своим наместником. В конце концов, большинство мамелюков, правивших Египтом, были христианами по рождению, и Стамбулу ничего не мешало признавать их претензии на власть.

Но для начала Бонапарт решил немного поторговаться. Вскоре он напишет шейху аш-Шаркауи письмо: «Существуют два великих затруднения, которые препятствуют превращению моей армии в мусульманскую. Первое — обрезание, второе — вино. Мои солдаты привыкли к нему с пеленок, и я никогда не смогу убедить их в необходимости отказаться от него».

Тем временем машина французской пропаганды заработала на полную мощь: по Египту поползли слухи, что иноземный Великий Султан учит наизусть Коран и трепетно внимает наставлениям каирских имамов. Эта игра настолько захватила Бонапарта, что он мало-помалу начал сам верить в это.

Как развивались события дальше, можно судить лишь со слов самого Наполеона, который, как известно, был мастак приврать.

По его словам, спустя месяц к нему явились несколько шейхов, принесших с собой проект фетвы, регламентировавшей массовый переход французского войска в ислам. Требование обрезания, якобы, полностью снималось, поскольку-де эта операция не является главной обязанностью правоверного. Что касается винопития, то и оно французам не возбранялось, с одной маленькой оговоркой: в загробной жизни им был уготован ад.

Бонапарт выслушал гостей, но при этом выразил сомнение в том, что перспектива вечных мук сподвигнет его соотечественников к массовому переходу в ислам. Хитрые имамы, якобы, предложили разделить эту деликатную проблему на две части: сначала опубликовать фетву об обрезании, а по поводу греха винопития дискуссию продолжить до достижения консенсуса.

В конце концов, по словам Бонапарта, золотая середина была найдена: обращенные в ислам французы могли безбоязненно пить вино, но платить за это штраф.

Чем закончились столь странные переговоры, история умалчивает — Наполеон в своих воспоминаниях к этой теме больше не возвращался.

 

Déjà vu

Ходили слухи о том, что Бонапарт будто бы принял ислам — тайно! А потом, якобы, сделал вид, что пошутил. Впрочем, Бурьенн, верный секретарь императора, утверждал, что Наполеон и не думал выходить из лона Римско-католической церкви, ни разу не посещал мечети и никогда не совершал намаза. Более того, после достопамятного «фестиваля» он уже не наряжался в восточные одеяния, признав их крайне некомфортными для европейца.

Но вопросы у историков остаются. Что стояло за исламскими экзерсисами будущего императора французов? Прихоть великого человека? Отчаянная попытка выжить во враждебном окружении? А может, Наполеон, будучи гениальным визионером, видел будущее гораздо отчетливее, нежели мы с вами?..

Нужно отдать Наполеону должное: он не просто заигрывал с исламом, но и предпринимал энергичные шаги по упрочнению шариатских норм. Так, в письме наместнику Мекки он сообщал о принятых им мерах «по сохранению святынь Мекки и Медины, равно как и положенных им доходов». Более того, Бонапарт пишет об учреждении им фонда поддержки священных городов, об упорядочении сбора налогов и даже о своей личной ответственности за безопасность ежегодного хаджа.

Почему же благие начинания «великого султана Али Наполеона» пошли прахом?

Как ни крути, но власть оккупантов держалась исключительно на штыках. Неуклюжие попытки Бонапарта играть в «исламское государство», его грубый пиар лишь усиливали радикальные настроения верующих. То тут, то там звучали призывы к джихаду. Осенью 1798 года в Каире вспыхнул кровавый мятеж, поддержанный радикальной частью духовенства. Ко­мандир гарнизона и несколько сотен французов были убиты. Бонапарт жестоко подавил бунт, расстреляв мятежную толпу из пушек. Тогда погибло более 5 тыс. мусульман. По следам восстания Бонапарт издал грозную прокламацию, начинавшуюся слова­ми: «Молитесь Всевышнему, чтобы Он уберег вас...» Текст перевели на арабский язык, после чего имамов каирских мечетей заставили зачитать бумагу жителям.

Но ненависть к французам все усиливалась...

И тогда Наполеон решил прибегнуть к крайнему средству. В следующей прокламации он, по сути, провозгласил себя исламским мессией — Махди.

«Скажите своему народу, — взывал Бонапарт к исламским богословам, — что с начала времен было предсказано мое пришествие и что после того, как я уничтожу врагов ислама и разрушу кресты, я явлюсь из глубин Оксидента, дабы исполнить возложенную на меня задачу!»

Одновременно в Каире и Александрии появились проповедники, подкупленные оккупационной администрацией. Дервиши вещали о некоем древнем пророчестве: дескать, в 1305 год Хиджры в Египет явится христианский султан, дабы очистить Мекку от вероотступников. Те же предсказатели намекали, что иноземная армия вот-вот примет ислам, а ее предводитель украсит себя тюрбаном халифа правоверных.

Но наполеоновская пропаганда работала уже против него. Совсем скоро рукоплескавшие ему шейхи призовут египтян к джихаду. Даже наместник Мекки, которому лично покровительствовал Наполеон, пожертвует деньги на джихад против него.

Понимая, что его игра проиграна, спустя год Наполеон бросит свою деморализованную армию и сбежит в Париж. Впереди у него еще множество триумфов и поражений, но это будет уже другая история.

И все же. Если бы тогда, жарким летом 1798 года, молодой Наполеон решился принять ислам и стать «великим султаном Египта», то покатилась бы в этом случае карета мировой истории иной дорогой? Услышали бы мы об Аустерлице и Ваграме, о Бородино и Ватерлоо, о Святой Елене и Венском конгрессе? Или учебники истории украсили бы победоносные походы «великого султана Али Наполеона» в Индию и Китай, главы о покорении Африки, Аравии, а также описания страшного нашествия мамелюков на Европу? А может, зыбкие пески Египта без следа поглотили бы имя, от которого и сегодня трепещет мир?

Ответ наверняка знал старина Екклесиаст: «Бывает нечто, о чем говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас...»