Валерий Федоров

Генеральный директор ВЦИОМ

Рубль vs доллар 

На фоне фактического роста курса доллара в последние месяцы в обществе формируются ожидания дальнейшей девальвации рубля. Значение курса американской валюты, по данным ЦБ РФ на 20 – 21 февраля с. г., составило 77 рублей. Через три месяца, по оценкам респондентов, «американец» будет стоить 84 рубля (в октябре 2015 года прогнозируемая сумма составляла 66 рублей), через год — 83 рубля (в октябре — 65 рублей). При этом после всплеска интереса к состоянию курса доллара в январе (о том, что следят за его колебаниями, сказали 63% опро­шенных) в феврале наблю­далось снижение (до 56%). Чаще данной информацией интересуются 25 – 34-летние (63%), жители Москвы и Санкт-Петербурга (67%). В феврале о том, что не следят за курсом, сказали 44% (37% в январе с. г.). Доля россиян, хранящих сбережения в национальной валюте, составила 57% (в декабре — 52%). Хранящих накопления в долларах и евро немного — по 3 и 2% соответственно. Согласно последним данным не имеют финансовых сбережений 39% наших сограждан.

Инициативный всероссийский опрос ВЦИОМ проведен 20 – 21 февраля 2016 года. Опрошено 1600 человек в 130 населенных пунктах в 46 областях, краях и респуб­ликах России. Статистическая погрешность не превышает 3,5%.

 

Владимир Путин: два года до президентских выборов 

По оценкам россиян, с течением времени все больше обещаний, данных Владимиром Путиным в ходе предвыборной кампании-2012, воплощаются в жизнь. Так, с начала 2013 года доля опрошенных, считающих, что президент уже выполнил их большую часть, выросла в 2 раза (с 16 до 37%). В марте 2012 года (через неделю после выборов) подобный прогноз давало ровно то же число респондентов (37%). Отмечается рост позитивных настроений в рядах сторонников партий из числа парламентской оппозиции (КПРФ — с 16 до 25%, «Справедливая Россия» — с 19 до 40%, ЛДПР — с 12 до 33%). Около половины опрошенных (47%) считают, что часть из того, что было заявлено, реализована, однако значительное количество обещаний к настоящему моменту выполнить пока еще не удалось. Готовность отдать свой голос за Владимира Путина на ближайших президентских выборах в начале 2016 года выразили 74% россиян — максимум за четыре года (рост с 40% в октябре 2012-го). Причем даже среди тех, кто считает, что президент еще не реализовал многие свои предвыборные обещания, его готовы поддержать 70%. Не планируют голосовать за его кандидатуру на данный момент 15% и еще 11% не могут дать определений ответ на этот вопрос.

Инициативный всероссийский опрос ВЦИОМ проведен 23 – 24 января 2016 года. Опрошено 1600 человек в 130 населенных пунктах в 46 областях, краях и республиках России. Статистическая погрешность не превышает 3,5%.

 

Кризисная экономика: в поисках выхода 

Как показывают результаты опроса, в обществе существует­ запрос на новую экономическую политику: 65% россиян счита­ют, что властям следует разработать экономический курс, отличный от нынешнего. С тем, что руководству страны следует продолжать действовать в выбранном ранее направлении, согласны 20% опрошенных. В рамках борьбы с последствиями экономического кризиса предложение «новой индустриализа­ции страны» находит поддержку среди заметной части граж­дан (26%), среди 35 – 44-летних — 31%, среди москвичей и петер­буржцев — 34%. К основным мерам по преодолению кризиса также относят сокращение расходов госбюджета (20%), проведение рыночных реформ (18%) и т. д. Помимо экономических мер важным считается направить усилия на развитие науки и образования (26%), среди 18 – 24-летних — 31%, среди респондентов с высшим образованием — 34%. Политика импортозамещения, по оценкам большинства наших сограждан, реализуется с затруднениями. Главными препятствиями на этом пути считаются, с одной стороны, неэффективная работа местных властей (25%), отсутствие общего плана по развитию промышленности (21%), с другой — отсталость российских технологий (23%), нехватка денежных средств у государства (14%) и нежелание бизнеса вкладываться в развитие промышленности (18%).

По мнению директора по коммуникациям ВЦИОМ Алексея Фирсова, «в об­ществе возникает усталость от того, что успехи или неудачи в экономике привя­заны к нефтяной конъюнктуре, возвращению сырьевых цен на комфортный уровень. Очевидное большинство насе­ления настроено на смену экономического курса, связывая этот поворот с опорой на внутренние ресурсы и на существенное стимулирование экономической активности. В этой связи характерна реанимация термина «новая индустриализация» — возвращение к стилистике промышленного прорыва, характерного для 20 – 30-х годов прошлого века».

Всероссийский опрос ВЦИОМ проведен по заказу общественной инициативы «Промфронт» 20 – 21 февраля 2016 года. Опрошено 1600 человек в 130 населенных пунктах в 46 областях, краях и республиках России. Статистическая погрешность не превышает 3,5%.

Война и мир

или Идеальное прошлое для будущего России

Какие проблемы более всего беспокоят российское общество: война и мир, ситуация внутри страны или собственное благополучие? Об этом в интервью RV размышляет генеральный директор ВЦИОМ Валерий Федоров.

Как расставлены приоритеты в общественном мнении? Чего опасаются и на что возлагают надежды граждане России?

На первом месте в рейтинге страхов с начала 2015 года и по сей день стоят тревоги, связанные с международной напряженностью, войнами, конфликтами — где-то холодными, а где-то уже горячими. Пик наблюдался в ноябре 2015 года, когда наш самолет был сбит над Сирией и повеяло холодными ветрами третьей мировой. Сейчас такого рода опасений меньше, но все равно их уровень чуть ли не вдвое выше, нежели в январе 2015 года.

Откуда, судя по опросам, исхо­дит угроза: от ИГИЛ, запрещенной в России радикальной организации, или от заокеанских парт­неров?

В первую очередь тревожат Турция и меж­дународный терроризм. Страха того, что завтра начнется война с Америкой или Европой, как раз нет: все знают, что у нас есть мощные стратегические ядерные силы. При этом многие из ныне живущих уже имели опыт локальных войн по афганскому сценарию, и призрак именно такого рода конфликта людей весьма беспокоит. Они оценивают эту вероятность как весьма высокую. Спасибо Турции за это!

На фоне военно-политической напряженности страхи социально-экономического плана, конечно же, блекнут. Да, доходы сокращаются, цены растут, и непонятно, когда мы из этого кризиса вынырнем. Но тема благосостояния отходит на второй план, если встает вопрос о безопасности, выживании. Соответственно, эмоций, связанных с собственным материальным благополучием, у россиян меньше.

Что же касается внутриполитической ситуации, то тут пока все относительно спокойно. Но ситуация будет накаляться по мере приближения выборов. Думаю, уже в мае — июне вовсю развернутся политические дискуссии, дебаты. Затем наступит лето — время отпусков, а это всегда смягчает предвыборный фон. Сама кампания, когда граждане включатся в выборы, полагаю, будет очень короткой: максимум четыре недели. Но за это время мы узнаем много интересного...

Украинский вопрос в общест­венном мнении по-прежнему стоит ребром?

По-прежнему около 80% россиян говорят о том, что следят за событиями на Украине, и около 30% из них —  очень пристально.

Меняет ли экономическая блокада отношение граждан к воссоединению с Крымом?

Есть лишь небольшая группа респондентов (несколько процентов от общего числа опрошенных), кто готов обменять Крым на мир с Западом. Но серьезных подвижек в эту сторону нет. Есть у нас пока еще патриотический порох в пороховницах.

Наметились ли в обществе некие линии разлома, как, скажем, на Западе по вопросу о мигрантах? Или под влиянием внешних угроз у нас все происходит с точностью до наоборот?

Судя по опросам, общество едино в двух позициях. Во-первых, в своей поддержке Владимира Путина как символа, лидера и творца политического курса. Во-вторых, граждане безоговорочно поддерживают нынешний внешнеполитический курс. Условно говоря, «мы сами с усами», будем поступать, как считаем нужным, и нам никто не указ. В этом все едины: и коммунисты, и «единороссы», и жириновцы, и стар, и млад.

На этом единство заканчивается: в ситуации нарастающего экономического кризиса общество все больше интересуют проблемы, где взять денег, какой будет зарплата, закроют ли заводы, поднимут ли пенсионный возраст, индексируют ли пенсии, будет ли государство финансировать льготы или их обрежут (как это во многих регионах уже происходит).

Такие вопросы общество не объединяют, а раскалывают. Денег в бюджете стало меньше, а качество их использования явно не улучшилось. Отставки руководителей госкомпаний, уже произошедшие и планирующиеся, ужесточение правил игры со стороны Минфина, реорганизация министерств и служб и прочее — пули из этой обоймы. Это пока «верхушечные» явления, но круги по воде уже пошли.

Негативный фон общественных на­строений нарастает, и предвыборные дебаты будут добавлять эмоций в эту копилку, поскольку оппозиция неизбежно захочет использовать этот шанс. По опросам, рейтинг боль­шин­­­ства губернаторов снижается. Причем это происходит не только в депрессивных регионах, но и в регионах-лидерах, очень интенсивно развивавшихся в последние годы. Тут— налицо эффект несбывшихся ожиданий: люди там острее воспринимают потерю перспек­тив, переживают психологический надлом.

На этих вопросах оппозиция бу­дет набирать очки, и очевидную пре­ференцию получают левые партии. Но вопрос в том, сумеют ли они их пра­вильно разыграть. Напомню, в 1996 году карта тоже шла в ру­ки Геннадия Зюганова, но президентом стал Борис Ельцин, который начинал кампанию с четырехпроцентным рейтингом.

Впрочем, даже если левые сумеют отыграть предоставленные кризисом возможности, пространство для политического маневра у них невелико. Вспомним: по Конституции Дума имеет право утверждать кандидатуру премьер-министра, которую выдвигает президент. Но не после выборов Думы, а после выборов президента.

Заметим еще, что состав Думы лишь на пятьдесят процентов формируется за счет избирательных списков, и еще на пятьдесят— за счет одномандатных округов. Уже больше десяти лет ни одна из партий никого в одномандатных округах в Думу не проводила. Очевидно, что у партии власти больше возможностей— финансовых, административных и даже политических, чтобы привлечь к себе сильных одномандатников как в ходе избирательной кампании, так и — что самое важное — после ее завершения.

Сейчас много говорят о том, что проблема поиска национальной идеи у нас закрыта: национальная идея — это патриотизм. Общество согласно?

Главная ценность общества сфор­мулиро­вана верно, здесь президент попал в точку. Проблема в том, что идею патриотизма на­до чем-то насыщать.

Возьмите, к примеру, Францию. Все фран­цузы убеждены, что их страна лучшая в ми­ре, что у них лучшие в мире самолеты-пароходы, трюфели и так далее. Но суть не в них, а в респуб­ликанских идеалах. Французы чрез­вычайно горды тем, что у них свобода, равенство, братство независимо от вероисповедания, происхождения и цвета кожи. Эта идеологема вдалбливается в их мозги уже много лет. И французы искренне убеждены, что так оно и есть!

А каким содержанием наполнена ценность любви к России? Россия —  это что: наша великая история, культура, хозяйство, армия? Россия — это крепость, сокрытая в дремучих лесах, эдакий Китеж-град, куда чужаку дороги нет? Или же мы страна дающая, дарящая, открывающаяся, меняющаяся, впитывающая?

Все действия последнего времени говорят о том, что мы — Россия закрывающаяся и обороняющаяся. А риторика — все больше о том, что мы со всеми готовы дружить, общаться и так далее. Налицо внутренний конфликт, и он не разрешен. Выбор на сей счет не сделан.

...У Сэмюэля Хантингтона, напи­савшего четверть века назад нашумев­шую книжку про конфликт цивили­заций, есть интересные комментарии по поводу России и Ук­раины. Он говорит, что обе страны находятся в драматичном расколе. Но Украина — страна разделенная, потому что сшита, как лоскутное одеяло, из разных кусков, и Запад тянет ее в одну сторону, а Восток — в другую. Россия же страна разорванная: граница проходит не между людьми, а внутри людей, она ментальная, это проблема двойственной и противоречивой, «разорванной» национальной идентичности. Кто мы: русские, и с нами Бог, всегда такими были и будем и никакой иностранной «заразы» нам не надо? Или же мы отсталы, слабы и нам нужно идти к Западу на поклон, выписывать иностранных учителей, меняться, догонять и превращаться в совершенно другую страну? Эту линию раскола прочертил еще Петр Великий. Он разорвал нашу страну, и с тех пор каждое поколение внутренне расколото.

Наша национальная идея в виде просто России, просто Родины не дает ответа на эту дилемму. Кстати, в этом плане Россия не уникальна. Скажем, Турция — тоже разорванная страна, тоже мечется между своей османской идентичностью и европеизмом. По Хантингтону, такие страны пытаются осмыслить себя как мост между цивилизациями. В Турции даже физически существует мост через Босфор между Азией и Европой, по которому сейчас беженцы бегут. В России — те же рассуждения: мы, мол, Евразия, соединяем Европу и Азию. А на самом деле такая двойственность — это не мост, а дыра, незажившая, вопиющая рана. И национальная идея, если она вообще для чего-то нужна, призвана преодолеть этот ментальный разрыв, закрыть эту рану.

Коль скоро мы затронули проблему патриотизма, меняются ли взгляды общества на собственную историю?

Для нас история — это национальный спорт: мы все думаем про прош­лое, а не про будущее, все горюем о бы­- лых великих свершениях и упиваемся памятью о них, вместо того чтобы думать о том, что у нас сейчас и что будет завтра.

Страны, которые когда-то всходили на самую высокую точку, вообще склонны соизмерять себя с прошлым. Кому-то удается эту ностальгию перебороть и найти новое место в жиз­ни, кому-то нет. Скажем, в Британии в 70 – 80-е годы были очень тяжелые времена. Как же: были мировой империей — и вдруг опять маленький остров! Но им удалось это перебороть. Нам — пока нет: все ищем для себя идеальное прошлое.

Для кого-то, как описывает Симон Кордонский (да и по опросам населения это хорошо видно), это романовская империя, для кого-то — допетровская Русь или Советский Союз, чаще всего сталинский. Каждый для себя выбирает тот или иной исторический миф и по нему горюет, вместо того чтобы посмотреть вокруг и понять, что сейчас другие проблемы, другие вызовы, другое общество.

К слову, на Украине сейчас та же ис­тория: кто во времена Богдана Хмельницкого хочет вернуться, кто во времена австро-венгерской Галиции со Львовом в виде центра украинской духовности... Правда, там есть еще сильная альтернатива в виде географического полюса притяжения — мифической Европы, которая якобы ждет Украину с открытыми объятиями.

Изменилось ли отношение россиян к отдельным странам и регионам? Разворот на Восток —  это всерьез и надолго?

По опросам, в фаворе остаются на­ши стратегические союзники: Белоруссия и Казахстан. Прочие союзники, скажем, Армения или Киргизия, возникают в сознании российского человека, лишь когда о них упоминает кто-либо из официальных лиц или там что-то серьезное — война, революция, переворот — происходит.

Если говорить об Америке, то мы в ней разочаровались еще в 90-е годы после американских бомбардировок Югославии, и тут подвижек нет.

Интересные подвижки — с Германией. До нашего воссоединения с Кры­мом эта страна была для россиян идеальным образцом, поскольку там есть все, чего нам не хватает: аккуратна, организованна, технологична и при этом не воинственна. Сегодня Германия больше не идеал: обидели нас немцы своей позицией по Крыму, и мы их разлюбили. Теперь ищем новые образцы для подражания, новых друзей, но уже все больше на Востоке, а не на Западе: в 2014 году мы все вдруг очень полюбили Китай.

По уровню симпатий он превзошел даже Белоруссию и Казахстан. По оп­росам, россияне уважают эту страну в первую очередь за то, что она стреми­- тельно превратилась из нищей в одну из ведущих стран в мире. Стереотип восприятия китайца таков: не агресси­вен, очень хозяйственен, деловит, себе на уме.

Россияне по достоинству оценили, что в тяжелую минуту конфронтации с Западом китайцы делают нам авансы и говорят хорошие слова. При этом абсолютное большинство в глаза китайцев не видели и ведать не ведают, что на самом деле происходит в отношениях Москвы и Пекина, дают ли китайцы нам деньги, поддерживают ли, и на каких условиях.

Китайская экспансия больше никого не пугает?

Китайская угроза — это страшилка, которая раздувалась в 90-е годы либо дальневосточными губернаторами, стремящимися выбить денег из Центра, либо американскими «товарищами» и их местной агентурой, для которых союз России и Китая — страшный сон. Если же говорить о фобиях россиян, то представителей некоторых вполне себе аборигенных национальностей у нас боятся куда больше, чем китайцев.

На кого, судя по опросам, в нынешней ситуации может опереться Россия?

Сегодня внешний мир для нас —  это скорее источник угрозы, нежели возможностей, и больших надежд в этой связи не вызывает. Мы уже не верим в бескорыстную дружбу и возможность более глубокой интеграции. Мы обижены на внешний мир, потому что считаем, что в советские времена вся дружба была за счет СССР.

Конечно, есть какие-то ностальгические воспоминания у граждан старшего поколения типа «Куба — любовь моя» или «социалистический Вьетнам, героически борющийся против американских агрессоров». Но эти люди не про Кубу с Вьетнамом, а про себя молодых помнят и по тем временам ностальгируют.

У нового поколения ничего подоб­­ного нет. Для него Куба и Вьетнам — од­ни из сотен возможных направлений для туризма.

Наши интересы сегодня главным образом ограничены пространством бывшего СССР, здесь люди что-то понимают, интересуются.

Благожелательное отношение россиян к Белоруссии и Казахстану во многом зиждется на боли утраты после распада СССР. Ее много раз пытались унять, но выбрасывали те или иные обманки. Так, Борис Ельцин в 1995 году провозгласил Союзное го­сударство Россия — Белоруссия. Отличный ход, но только никакого союзного государства как не было, так и нет! Проекты СНГ и ЕврАзЭС то­же особым успехом не увенчались... И лишь сравнительно недавно удалось нащупать весьма перспективную формулу интеграции: Евразийский союз. Принцип такой: Россия готова поддерживать, давать деньги и преференции, защищать лишь тех, кто с нами и за нас. Всех прочих — Украину, Молдавию, Грузию — просим не беспокоиться. С союзниками же мы всерьез и надолго. По опросам, отношение у рос­сиян ко всем странам Евразийского союза хорошее.

Они понимают, что это не кормушка для тех, кто отвернется в тяжелую минуту, а это союз, и в случае чего мы будем защищать их, а они будут защищать нас.

Вообще же опираться можно только на себя, считают люди. И в этом, кстати, один из секретов популярности Путина: он символизирует для нас ту Россию, какой мы ее хотим видеть — сильную, умную, дальновидную, жесткую, порой агрессивную, но в меру! Надежную, но гибкую, подвижную, но принципиальную.

Россияне едва ли не поголовно следят за событиями в Сирии, поддерживают наши действия в этой стране.

Для того чтобы люди поддерживали вовлечение страны в какие-то далекие конфликты, нужны серьезные аргументы. В случае с Сирией таких аргументов два. Первый: национальная гордость за величие России, ее силу и гонор. Вот, мол, сейчас мы покажем американцам и иже с ними, где раки зимуют! Конечно, этот аргумент слабеет по мере развертывания экономического кризиса, но еще работает, пока кризис не так глубок и силен.

Второй аргумент — это страх перед террором. Напомню, операция в Сирии аргументировалась необходимостью громить игиловцев там, чтобы через пару лет не встретиться с ними на нашем Кавказе! Общество поддержало этот аргумент, потому что помнит взрывы в Москве, Волгограде и других городах. Это не просто угрозы-пугалки, к сожалению, а трагическая реальность, данная нам в ощущениях. Мы не хотим ее повторения, а потому готовы поддержать удары по террористам за тридевять земель от наших границ.

Цены на нефть, рубль-доллар, импортозамещение... Как обстоят дела с социальным оптимизмом в экономическом и политическом аспектах?

Оптимизм падает. Ситуация в ми­­ре, мягко говоря, не безоблачная. Страш­но вокруг, какой уж тут оптимизм... Если же говорить о внутрироссийской проблематике, то и тут ос­нований для оптимизма не просматривается. О чем сейчас все разговоры? О том, насколько сильно еще упадут доллар и цена на нефть. Нельзя сказать, что это обвал, но уровень опти­мизма постепенно и неуклонно снижается. Ведь самое главное в кризисе это не то, сколько ты потеряешь, а по­нимание того, когда же он нако­нец закончится? Когда мы поймем, что достигли дна и дальше лишь путь наверх, оптимизм начнет прирастать. Но пока, увы, этого не про­и­зош­ло.

Беседовала Валерия Сычева