Двадцать пять лет спустя - Russian View

Федор Лукьянов

Председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике России, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Двадцать пять лет спустя

С начала 2016 года слово «война» стало употребляться в более привычном контексте — без прилагательного «гибридная». Завсегдатаи крупных международных форумов отмечают ростки новых настроений — подспудное желание политических элит разрубить гордиев узел и начать с новой, более понятной страницы.

После конфронтаций ХХ века огромным достижением считалось то, что мировой порядок возник не в результате выяснения отношений на поле боя, а без прямого столкновения. Прошло двадцать пять лет.

Теперь выясняется, что тогдашний финал не смог расставить все по своим местам. Сегодня — момент переломный и во многом уникальный.

Начало новой эры

Закончился период, когда все исходили из того, что с завершением холодной войны наступил другой порядок, что установлена новая международная иерархия, которая со временем будет оформлена в систему институтов: частью — вновь создаваемых, частью — прежних, но адаптированных к изменившимся реалиям.

Стабилизации не случилось. Хотя в первое десятилетие «новой эры» (в 1991 – 2001 годах, условно — от распада СССР до терактов 9/11) казалось, что общие контуры моноцентричного мира сформированы.

Второе десятилетие (2001 – 2011 годы — от вторжения в Афганистан до гражданской войны в Сирии) стало периодом попыток силой зафиксировать однополярность, следствием чего стала быстрая эрозия прежних представлений и усугубление деструктивных процессов.

Сейчас мы приближаемся к середине третьего десятилетия. Это окончательный распад прежней системы (модели холодной войны, так и не сумевшей приспособиться к реалиям после ее окончания) и, вероятно, появление очертаний будущего мирового устройства.

Какие наиболее важные международные процессы определяют развитие мировой системы в 2010-х годах и влияют на нынешнее и будущее положение России?

  • Кризис Европейского союза и утрата им международного влияния, сосредоточение на внутренних проблемах и попытках трансформации.
     
  • Фактический распад прежнего устройства Ближнего Востока, превращение его на многие годы, если не десятилетия, в зону расширяющейся нестабильности.
     
  • Смещение международной политической и экономической активности в азиатский регион. Изменение роли Китая, и в связи с этим — всей геометрии отношений в регионе.
     
  • Повышение международного внимания к Евразии на фоне ее попыток (благодаря независимым друг от друга, но отчасти координируемым стратегиям России и Китая) обрести целостность и международную субъектность.
     
  • Начало очередного переустройства системы мирового экономического регулирования посредством формирования мегаблоков.
     
  • Начало пересмотра стратегических подходов Соединенных Штатов.
     

 

Закат «большой Европы»

Концепция «большой Европы» во многом предполагалась как ядро того нового мирового порядка, который так и не появился после окончания холодной войны, и судьба этого ядра весьма показательна с точки зрения общих процессов. «Большая Европа» — продукт завершения холодной войны, и она подразумевала не столько географическое, сколько идеологическое содержание. А именно: быстрое преодоление геополитического раскола Европы, создание единого пространства безопасности и устойчивого развития на основании модели европейского сообщества/союза при доминирующей роли НАТО в области безопасности. Сегодня в кризисе оба института, которые были призваны стать основой новой Европы, — Евросоюз и НАТО.

Европейский союз не только не стал крупным и независимым международным игроком, он пережил провал своей политики в отношении стран соседства. «Восточное партнерство» привело к украинскому кризису, Средиземноморский союз оказался полностью парализован «арабской весной» и последовавшими событиями. Стратегическое партнерство с Россией закончилось санкционной войной. Это ситуация на начало 2016 года.

Попытки стать вровень с США трансформировались в переговоры о создании Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства под американской эгидой. Каждый конкретный кризис, чем бы он ни был вызван, будь то ситуация с евро или беженцы, превращается в структурный кризис европейских институтов.

НАТО после исчезновения СССР так и не обрела четкой и однозначной миссии. Украинский кризис и присоединение Россией Крыма создали впечатление, что можно вернуться к модели холодной войны — консолидации против понятного противника, того же, что и раньше. Однако даже на пике украинского кризиса единство в рядах НАТО не было монолитным. Сирия, и особенно обострение в свя­зи со сбитым турками российским бомбардировщиком еще острее поставили вопрос о внутренней целостности альянса. В холодную войну невозможно было представить себе, что одна из стран-членов предпримет серьезные действия военного характера без консультаций с союзниками. Сейчас возможно резкое движение на свой страх и риск, а уже затем — обращение за поддержкой к союзникам, которые при этом могут иметь совсем другой взгляд на случившееся.

 

Восход «большой Евразии»

Важный процесс — возникновение «большой Евразии». В Восточной Азии Китай сталкивается со все более заметным давлением и сопротивлением США и их союзников. И это является одной из причин поворота Пекина на Запад, в Евразию, что создает там другую ситуацию. Евразийский континент, включая его западную оконечность, становится более целостным и взаимосвязанным.

Невключенность России на равных в процессы переустройства Европы и мира после 1991 года породила чувство неполноценности и желание утвердить свое самостоятельное место. Упадок Евросоюза в сочетании с ростом Китая и остальной Азии постепенно начал влиять на самоопределение России, повысил стремление встраиваться в азиатские тренды. Происходит это, правда, медленно и неэффективно, но нет оснований ожидать, что прекратится. Из-за утраты влияния на Украине проект евразийской интеграции, который изначально был евразийским только по имени, а по сути — претендовал на создание второго полюса «европейского мира», стал обретать действительно евразийские черты. Что только усугубляется по мере нарастания активности Китая в Евразии.

Отношения России и Китая в изменившейся ситуации пока трудно предсказуемы. Резкий поворот России к КНР в разгар украинского кризиса породил кратковременную эйфорию, которая довольно быстро спала, выявились объективные ограничения, связанные с культурными и мировоззренческими различиями.

При этом, однако, представления о неизбежной конкуренции России и Китая, в первую очередь в Центральной Азии, не выглядят очевидными. Интересы и возможности в этой части Евразии вполне совместимы. Китай заведомо обладает несопоставимо большими возможностями в экономической сфере, однако чем больше он будет вкладывать там деньги, тем больше он будет заинтересован в стабильности и безо­пасности. А кроме России, никто не готов и не в состоянии предоставить эти услуги. К тому же КНР, которая сталкивается с ростом трений по периметру своих границ, ценит наличие стабильного и конструктивно настроенного соседа.

Тем не менее процесс «притирки» интересов России и Китая будет длительным и болезненным, на его темпах скажется и развитие отношений между Пекином и Вашингтоном. Свидетельства того, что оно будет расти, проявляются все чаще.

 

Россия: между глобальными проектами

Россия, по существу, зависла между разными проектами. Это имеет преимущества, ведь само по себе развитие каждого из них пребывает в динамическом состоянии, и окончательно закрепление отношения к ним преждевременно. Однако оставлять без ответа вопрос о собственном позиционировании долго нельзя, и российское руководство это понимает, что, судя по всему, и ведет к нынешней активизации страны на международной арене.

Россия оказалась не в состоянии удержать расползающееся постсоветское пространство, которое рассматривается в Москве как естественная и законная сфера интересов. На протяжении всего периода после распада СССР сохранение доминирующих позиций на его территории было несомненным приоритетом, и для реализации этой миссии были приложены большие усилия. Но дезинтеграция продолжалась.

Парадокс же заключается в следующем.

К тому моменту, когда неудача российской стратегии в бывшем Советском Союзе стала очевидной, а издержки стремительно выросли (украинский кризис), начал падать и интерес конкурентов Москвы к спорным «активам». Попытки обустроить большинство государств постсоветского пространства слишком затратны для тех, кто на это претендует. К несчастью, такое снижение интереса означает не прекращение соперничества и стабилизацию, а лишь повышение уровня непредсказуемости. «Промежуточные» страны застревают вне серьезных проектов развития, что ведет к внутренним потрясениям, при этом они продолжают генерировать инстинкты соперничества у более могущественных соседей. Последние (прежде всего Россия и ЕС) на деле руководствуются негативной повесткой — чтобы государства «серой зоны» не достались сопернику.

Иной логики придерживается Китай. Он старательно дистанцируется от всякой политики и занимается только теми экономическими проектами, которые вписываются в его стратегию, оформляемую в идеологию нового Шелкового пути. Пекин принципиально не собирается брать на себя ответственность за те или иные страны «по дороге».

Особенности постсоветского развития России привели к тому, что основным инструментом российского позиционирования на международной арене стала возрожденная до некоторой степени военная сила и — что еще важнее — готовность ее применять.

Сирийская операция, начавшаяся осенью прошлого года, означала переход на качественно иную фазу военно-силовых амбиций. Приверженность военной силе усугубляется общим ростом конфликтности в мире, нарастанием количества внутренних и межгосударственных столкновений. Такое положение вещей опровергает базовое представление Евросоюза о том, что военная сила как инструмент воздействия уходит в прошлое и уступает место другим способам конкуренции, прежде всего экономической.

 

Фактор США и Россия

Между тем события последних двух лет демонстрируют, что, вопреки ожиданиям, политическая мотивация действий полностью перевешивает требования экономической целесообразности. Турецкий эпизод ярко это подтверждает.

Важным фактором, который влияет на оценку Россией перспектив мирового развития и своих собственных, является некоторое стратегическое замешательство Соединенных Штатов. Его принято списывать на особенность политического и человеческого темперамента Барака Обамы, и это, вероятно, действительно играет роль. Но помимо личностного компонента есть и объективные процессы.

Президентство Обамы это тоже переходный период (как и все нынешнее мировое развитие) — от претензий США на единоличное и неоспоримое лидерство к более диверсифицированной мировой системе с точки зрения и распределения силы, и инструментов ее реализации. В какую сторону повернет новый президент, который будет избран в 2016 году, пока предсказывать трудно. Захватывающая интрига, которой сопровождаются праймериз, показывает, что общество разочаровано в правящей элите и ждет перемен. Вряд ли стратегический разворот случится уже в этом году. Но его векторы просматриваются. Может быть предпринята попытка вернуться к подходам 1990-х годов, доказать безальтернативность американской гегемонии. Впрочем, возможен и вариант дальнейшей избирательности — более точного и экономного определения приоритетов.

Россия, судя по ее действиям последнего времени, рассчитывает использовать момент рефлексии США (желание переосмыслить методы своей мировой политики) для того, чтобы хоть отчасти заместить ниши, которые Вашингтон де-факто освобождает. В частности, некоторый отход Соединенных Штатов с Ближнего Востока открывает России возможность увеличить свою роль в этом центральном регионе мировой политики. Для Москвы это также возможность расширить повестку дня в диалоге с Западом, в котором последние два года всецело доминировала Украина, что замыкало Россию на периферийную тематику.

По мере активизации российской политики все более явственным становится дисбаланс между готовностью России играть политическую роль в мире и состоянием экономической базы страны, той долей в мировой экономике, которая на нее приходится. Риск перенапряжения превращается в реальный. Намерение компенсировать дефицит возможностей решимостью в применении военной силы может работать лишь до некоторой степени.

Катализатором «повышения планки» служит также небеспочвенное ощущение уязвимости и смятения остальных игроков, хотя степень этого, возможно, переоценивается.

Отношения России и Запада вступили в период длительного кризиса, который усугубляется не только и не столько ценностно-политическим расхождением, сколько взаимной уверенностью в уязвимости и недолговечности партнера. Существует риск асимметричной конфронтации. Как это уже случалось после трагедий, связанных с терроризмом, происходит всплеск стремления объединиться перед лицом всемирной угрозы.

Впрочем, из-за общего уровня недоверия между странами единение против терроризма и какая-то коалиция вряд ли достижимы. Определенное взаимодействие, скорее всего, технического характера, возможно. Договоренность России и США о совместных действиях по установлению перемирия в Сирии и запуску процесса политического урегулирования стала примером нежданного конструктива. Но это не меняет общего состояния отношений.

В случае асимметричной конфронтации, когда каждая из сторон осознает и собственную уязвимость, и ахиллесову пяту оппонента, и та, и другая будет стараться максимально использовать свои преимущества. У России это достаточно боеспособная армия. В ситуации, когда существует дееспособный военный потенциал и, самое главное, готовность его использовать, возникает соблазн именно таким инструментом и оперировать.

 

Мегаблоки и мегапроблемы

В то же время в новом мире нормативно-правовой диктат, возможно, будет играть даже большую роль, чем военная сила. Прообразом такого рода управления служит Транстихоокеанское партнерство, объединение под эгидой США. Оно оказывает небольшое воздействие собственно на российскую экономику в силу ее малой связи с АТР, однако важно как прототип. В большей степени на Россию повлияет формирующееся по той же модели Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство, которое в случае успеха объединит Северную Америку и ЕС. Тогда Европейский союз — по-прежнему наш крупнейший торговый партнер — впишется в зону правил, формулируемых без участия России.

Начавшаяся фрагментация мира на мегаблоки экономической направленности подводит черту под периодом универсальных экономических правил, символом которого служила Всемирная торговая организация. По иронии судьбы, Россия, вступившая после восемнадцати лет переговоров и выторговавшая себе достаточно выгодные условия, по сути, успела к шапочному разбору. Теперь ей придется адаптироваться к новой системе глобального экономического управления.

Фрагментация экономического пространства, его разделение на блоки ставит вопрос о взаимоотношениях между группами государств, объединенных общими, но не универсальными правилами. В таком мире меры взаимного ограничения, которые мы привыкли называть санкциями, могут стать нормой отношений государств или блоков, когда — хотя бы для ситуативного достижения этого баланса — придется все время регулировать друг друга подобными мерами воздействия. Вероятно, пора привыкать, что они будут применяться всегда и станут нормой.

Главная задача, стоящая перед Россией, — это не только диверсификация экономики (это задача очевидная). Это понимание того, что в принципе есть сила и мощь. Пока мы идем по пути абсолютизации того вида силы, которым Россия располагает сейчас, и этот путь потенциально ведет к серьезным проблемам. Результаты такой политики проявятся довольно скоро: в современном мире все происходит невероятно быстро.