Федор Лукьянов

Председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике России, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Теория ядра

Лето 2015 года когда-нибудь будет упоминаться в учебниках как веха в истории европейской интеграции. Драматизм коллизии, связанной с угрозой дефолта Греции и выхода страны из зоны евро, проявился и в закрученной интриге, и в накале человеческих страстей. Но самое главное — в осознании качественной перемены, случившейся в европейском сообществе.

«Компромисс» июля 2015 года не решил греческих проблем, и через какое-то время все те же вопросы вернутся на повестку дня в еще более острой форме. То есть справиться с ними в прежнем формате еврозоны не получится. А если статус-кво сохранить не удастся, это станет импульсом к давно назревшей трансформации Евросоюза. И такое переустройство неизбежно скажется на всей европейской периферии, включая постсоветское пространство.

Ядерная экономика

Европейская интеграция зародилась внутри ядра, которое по своим очертаниям примерно совпадало с империей Карла Великого, и первые двадцать лет (если считать от создания Европейского объединения угля и стали) не выходила за свои пределы. Революционным шагом стало присоединение в 1973 году Великобритании, которое значительно укрепило атлантическую составляющую и внесло в континентальную экономическую психологию ЕЭС элемент англосаксонского либерализма. Внутри сообщества установился баланс интересов крупных держав. Франция была политическим лидером, Германия экономическим, Великобритания сочетала в себе и те, и другие качества, а страны, наподобие Италии, оставались на вторых ролях, но обладали достаточным влиянием. Конструкция сохраняла устойчивость, несмотря на то что внутри каждого из этих грандов лихорадило.

Стабильность ядра позволила приступить к расширению в сторону окраин, прежде всего — в Южную Европу. В 1980-е годы состав пополнился за счет Греции, Испании, Португалии — стран намного более проблемных, но сообщество было уверено в своей способности абсорбировать их без урона для проекта.

Конец холодной войны открыл возможность для дальнейшей экспансии. Сначала присоединились нейтральные государства (Австрия, Финляндия, Швеция). Потом наступила очередь бывшего социалистического мира. В первое десятилетие XXI века ЕС распространился на большую часть территории Западной и Восточной Европы, запустив параллельно и процесс углубления интеграции: единая валюта, общая внешняя политика, попытка принятия конституции...

При этом имелось в виду, что центр, ядро, укрепляет единство, усиливая тем самым притяжение для внешней орбиты, то есть тех, кто в ядро по своим объективным показателям войти не сможет. Или сможет потом.

Стройность замысла нарушилась по нескольким причинам. Выделение нового ядра в виде создания зоны евро породило разговоры о расслоении Европы, поэтому риторику относительно равноправия и открытости «элитного клуба для всех» пришлось резко усилить. Принятие Греции в еврозону в значительной степени было обусловлено культурно-политическими резонами (колыбель европейской цивилизации, родина демократии), а на ее сомнительную экономическую состоятельность решили закрыть глаза.

Относительная мягкость подхода к кандидатам на присоединение к единой валюте, а точнее — доминирование в этом процессе политической логики над экономической целесообразностью, привела к размыванию ядра. Виновата, конечно, отнюдь не только Греция. Германия и Франция внесли свой вклад в расшатывание всей системы, позволяя себе отступать от ими же провозглашенных принципов фискальной дисциплины.

Как бы то ни было, к моменту, когда разгорелся долговой кризис, эпицентр которого пришелся на Афины, от внутреннего баланса, гарантировавшего устойчивость проекта в лучшие времена, не осталось и следа. Политическое и экономическое ослабление Франции, намерение Великобритании поставить вопрос о выходе из ЕС, резкая активизация части европейской периферии (из-за России и Украины) — все это заставляет Германию, последнюю из по-настоящему дееспособных стран ЕС, принимать решения, которые в Берлине никто принимать не хочет.

Вынужденное лидерство Германии диктуется не столько ростом ее амбиций, сколько осознанием того, что европейский проект, в рамках которого страна чувствует себя надежно и уверенно и из которого она извлекает максимальные выгоды, никто другой не спасет.

Необходимость принять решение об уходе Греции из еврозоны, если до этого все-таки дойдет, открывает путь к укреплению или даже очищению ядра, его избавлению от элементов периферии. Не случайно испанское левое движение «Подемос», аналог греческой «СИРИЗЫ», опасалось, что греческий дефолт спровоцирует не только новый финансовый обвал Испании, но и действия Берлина и его единомышленников по широкой санации еврозоны. Примечательно, кстати, что ни «Подемос», ни «СИРИЗА», будучи антисистемными силами, не выступают с антиевропейских позиций, как, например, французский Национальный фронт, который бросает вызов истеблишменту справа. Левые понимают, насколько их странам в принципе выгодно участие в единой Европе, но требуют ее демократизации и реформы экономической модели.

Греция обнажила концептуальную проблему: Европа больше не знает, что делать со своей периферией. Если раньше универсальным решением считалось постепенное расширение ЕС и втягивание все новых стран в зону действия общеевропейских норм и правил, то теперь лимит, похоже, исчерпан. Дальнейшее увеличение числа стран-членов будет нести новые проблемы, тем более что в очереди сегодня стоят государства, отягощенные отнюдь не только экономически. Попытка перейти виртуальную границу бывшего СССР (Балтия не в счет, она всегда была на особом положении) привела к такому резкому возрастанию трений с Россией, что европейцы попросту не понимают, что делать дальше.

 

Промежуточная Европа

Есть явления и иного рода, с которыми ЕС прежде не сталкивался. Даже если оставить за скобками Украину, убедительным примером служит Молдавия. Достижения европейского выбора этой страны, на которые всегда указывали в назидание тем же украинцам, рассеиваются как дым в условиях непрекращающихся внутренних свар, неослабевающего олигархического контроля и дробления электорального поля, выгодного оппозиции или откровенным фрикам.

Внешняя европеизация на фоне деградации экономики и эрозии общества — примета всей европейской периферии. От Греции и Балкан (где особенно ярким примером является Македония, по меткому выражению Ивана Крастева, «застрявшая в лифте истории») до западной части бывшего Советского Союза.

Беда в том, что отделиться от этой самой периферии ядро не может, ведь «промежуточная Европа», оставленная без попечения, не раз приводила континент к острым конфликтам и даже большим войнам. С этой точки зрения идея расширения ЕС и НАТО на Восток имела смысл как попытка раз и навсегда ликвидировать «серую зону», порождающую соперничество и хаос. Но не получилось. И теперь зона неопределенности возвращается со всеми ее рисками. Насколько европейское ядро способно на новом этапе справиться с нестабильностью на периферии, зависит от того, сумеет ли это самое ядро восстановить внутренний баланс. А именно — обеспечить лидирующую роль Германии без того, чтобы спровоцировать страх всех остальных государств перед назревающей германской гегемонией.

«Выбрав так называемый жесткий курс, министр финансов Шойбле создал впечатление, будто мы можем извлечь пользу, избавившись от Греции в еврозоне, нам это дешевле обойдется. Германия взяла на себя лидирующую роль в Европе, и в этом случае вовсе не позитивную». Это цитата из интервью федерального канцлера Австрии Вернера Файманна газете Der Standard, которое он дал на следующий день после «разрешения» греческого кризиса в июле.

Вена — ближайший и самый надежный союзник Берлина в ЕС, австрийская экономика не только теснейшим образом связана с германской, но и построена по такой же модели. Отношение к хозяйственной практике эллинов в Австрии столь же осуждающее, как и в других странах-донорах. Однако то, что произошло в связи с Грецией, насторожило даже австрийцев, не говоря о других странах. Французский премьер Мануэль Вальс, призывая депутатов Национального собрания одобрить выделение очередного пакета помощи Афинам, заявил: «„Каждый за себя“ не может быть языком Европы». Франция первой, еще до самих греков, ратифицировала договоренности, достигнутые на саммите ЕС.

 

Откуда любовь к солидарности?

Ответ: из чувства самосохранения. Большинство комментариев по всей Европе сводились к тому, что после саммита ЕС объединение стало другим. Прежде всего потому, что европейцы впервые в современной истории увидели Германию, которая не уговаривает, а беспощадно диктует.

Справедливости ради надо сказать, что Берлин долго сопротивлялся роли, которая ему сейчас выпала. Вся европейская политика с середины ХХ века была построена на базовой предпосылке — Германия не имеет политических амбиций. Ей было позволено развиваться экономически и поддерживать — прежде всего материально — курс «старших товарищей». В остальном победители, в первую очередь Франция, извлекли уроки из кошмара Версаля, когда желание максимально унизить Германию после Первой мировой войны привело ко Второй мировой.

Проект европейской интеграции, родившийся именно во Франции, был великой идеей, сочетавшей точный экономический и дальновидный политический расчет. Со временем баланс становился только прочнее — экономический потенциал Германии рос параллельно с политическим влиянием Франции, обе опоры укрепляли друг друга. Несколько упрощая, можно сказать, что, форсируя введение евро, Париж подразумевал в будущем Европейском союзе примерно следующую модель. Германия, известная фискальной добросовестностью, отвечает за финансовую стабильность, по сути, распространяя на новые европейские деньги мощь и устойчивость своей немецкой марки. А Франция остается безусловным политическим патроном всей расширяющейся и углубляющейся конструкции.

В Париже не учли, что усложняющейся конструкцией будет все труднее управлять, а внешняя среда резко изменится к худшему. В этих условиях здоровая экономика куда более надежная опора для власти, чем политические амбиции.

Германия колебалась до последнего, опасаясь расстаться с собственной валютой, ставшей для страны настоящим талисманом, символом возрождения из руин после катастрофы нацизма. Журнал Der Spiegel вышел с говорящей обложкой: Ангела Меркель на фоне разрухи. И заголовок — «Женщина развалин». Так называли жительниц Берлина, которые в 1945 году разбирали завалы столицы рейха, превращенного в груду камней. Сегодня речь идет о руинах единой валюты — «если провалится евро, рухнет Меркель». Опять же надо быть справедливыми — отнюдь не нынешний канцлер отвечает за фатальные изъяны, которые заложены в саму конструкцию европейских денег. Но последствия легли на плечи Меркель. Именно она, начиная с 2010 года, стала архитектором программы «спасения» Греции.

Вопрос, однако, не только и не столько в Греции. ФРГ как самая сильная экономика является основным выгодоприобретателем еврозоны. Однако вся предыстория отучила немцев от претензий на лидерство, а тени прошлого (в смысле опасений соседей по Европе) дают о себе знать немедленно, как только возникает движение в сторону такого лидерства. Берлин зажат в клещи. С одной стороны, жизненная потребность сохранять и укреплять Евросоюз, ведь (помимо экономических выгод) его нормативно-правовые рамки — доказательство того, что Германия не стремится к единоличному диктату. С другой — необходимость принимать меры воздействия на партнеров, чтобы обеспечить нормальное функционирование еврозоны. Но попытка давления вызывает опасения, а увеличение нажима — растущее противодействие.

В принципе, Берлин старался соблюдать политесы. Но когда Алексис Ципрас решил сыграть ва-банк, объявив референдум против кредиторов, Меркель и Шойбле обрушили всю мощь Евросоюза на греческого премьера, который вернулся за переговорный стол, как он полагал, с убедительным мандатом на сопротивление. Грецию по этому столу и размазали, дабы продемонстрировать всем, что импровизации, не одобренные «начальством» ЕС, караются жестоко. И перестарались, потому что напугали не только и даже не столько Грецию, сколько всех партнеров, и в первую очередь — Францию и Италию. Не случайно Франсуа Олланд тут же потребовал снять с обсуждения вопрос о выводе Греции из евро. Столь же решительно против Берлина выступил и премьер Италии Маттео Ренци, ранее Грецию критиковавший.

Германия вышла за рамки имиджа, который сама долго и старательно создавала — Macht in der Mitte, держава в центре, что подразумевало не только географическое положение, но и эталон умеренности и спокойной взвешенности по всем вопросам. Но главный итог — Берлин оказался в своеобразном моральном вакууме. Для Германии ситуация очень неблагоприятная, ведь в силу тяжелой истории ХХ века страна больше других нуждается в том, чтобы ее действия воспринимались как нравственно оправданные и безупречные. Если этого нет, фундамент возникающего германского лидерства начинает шататься.

 

Что дальше?

Ядро. Юг Европы, перепуганный перспективой «германского порядка», наверняка попытается консолидироваться вокруг Франции — единственной страны ЕС, способной составить противовес Германии. Париж сам ищет опору, что может привести к неожиданному крену — в сторону США.

Вашингтон с неудовольствием смотрит на действия ЕС и склонен возлагать ответственность на Берлин — за негибкость и нежелание учитывать весь спектр обстоятельств, в том числе геополитическую значимость Греции. Отношения Германии и Соединенных Штатов сейчас вообще нехороши на фоне все новых откровений про прослушивание АНБ немецких канцлеров.

Происходящее на континенте не может не повлиять на настроения в Великобритании, где предстоит референдум о членстве в ЕС.

Все это повышает вероятность заключения масштабного европейско-американского договора — Трансатлантического торгового и инвестиционного соглашения, которое спасет Запад на новой основе — под американской эгидой. Чем тяжелее дисгармония внутри ЕС, тем больше тяга припасть к плечу США. Как в старые добрые времена.

Периферия. Потрясения в ядре не могут не сказаться на европейской периферии — той, что уже вошла в состав Евросоюза, но явно не занимает там равноправного положения с грандами, и той, что оказалась «между проектами».

Украина — наиболее яркое проявление феномена, наблюдаемого практически по всему постсоветскому пространству: провалившийся транзит, неспособность обеспечить устойчивое развитие стран, образовавшихся на территории бывшего СССР, самообман «выбора», который якобы нужно сделать.

Посткоммунистическим странам Центральной, Восточной и части Юго-Восточной Европы (Словения, Хорватия, Румыния, Болгария) повезло больше: они вступили в ЕС на этапе его подъема, получив определенный «якорь». О том, насколько успешны результаты этого присоединения, можно спорить, но местные правительства, по крайней мере, разделили ответственность с Брюсселем и ведущими европейскими столицами.

Балканам повезло даже меньше, чем бывшим республикам СССР, — им просто некуда деваться, кроме как интегрироваться в состав Евросоюза, но перспективы их принятия сейчас весьма призрачны. Между тем некоторые из этих государств, например Босния в том виде, как она была создана в Дейтоне двадцать лет назад, просто могут существовать только в составе объединения и фактически под его управлением. Кризис европейского ядра для этой части периферии может оказаться фатальным.

Но дальнейшее движение на Восток означает, во-первых, гарантированные потрясения (Россия больше уступать не намерена), во-вторых, продолжение внешней конкуренции за все эти территории и попытки разделить наследие распавшегося Советского Союза. Каждый следующий эпизод масштабнее и опаснее предыдущего: достаточно сравнить грузинский кризис 2008 года с нынешним украинским.

Главные действующие лица. Россия, ЕС и США, что бы они ни заявляли, рассматривают ситуацию как «игру с нулевой суммой». Москва твердо нацелена на то, чтобы любой ценой не позволить Западу и дальше распространять влияние на бывшие союзные республики. Брюссель и европейские столицы утверждают, что не осуществляют экспансию. Но на деле происходит именно это. Евросоюз не идет на компромиссы по нормативно-правовой базе взаимодействия со странами постсоветской периферии, настаивая на применении своих норм. И это притом что устойчивость этих норм в самом Евросоюзе сейчас уже не кажется столь же незыблемой, как еще лет пять назад. Соединенные Штаты рассматривают бывшее советское пространство сквозь стратегическую призму. Отсюда постоянное возвращение к идее расширения НАТО или, по крайней мере, использование перспективы членства в альянсе как политического инструмента.

Когда конкуренция становится опасной, крупные державы склонны «зафиксировать прибыль», заключить текущую сделку, чтобы «переварить» приобретенное и начать новый раунд соперничества. Отсюда популярная среди дипломатов идея о новом издании Хельсинкского процесса, тем более что в этом году Заключительному акту исполняется 40 лет. Но тогдашний успех повторить невозможно, поскольку Хельсинкские принципы, которые и сегодня никто не оспаривает, опирались на существовавший тогда баланс сил и согласие сторон о сферах влияния в Европе.

В 2015 году формализованные сферы влияния не в чести, западные страны отвергают саму эту идею, и это объяснимо.

Россия. Запад не считает Россию настолько сильной, чтобы вступать с ней в серьезные переговоры. Но и Россия, видя реальное состояние европейского проекта, не понимает, почему она должна идти на уступки. В условиях, когда обе стороны пребывают в состоянии не вполне понятной и явно не очень желанной трансформации, ни о каких больших сделках наподобие Хельсинки речи быть не может.

Впрочем, внешнюю борьбу мы успешно заменили внутренней — бесконечным спором русских между собой о цивилизационной принадлежности и экзистенциальном выборе. В результате, как ни парадоксально, Россия оказалась в ситуации государств-соседей — тема «выбора» между Европой и Азией, ЕС и Китаем обсуждается теперь в практическом ключе.

Более того, в любой западной дискуссии об этом говорят постоянно, приходя к выводу, что Россия, мол, сделала заведомо проигрышную ставку на Пекин и это приведет ее к статусу подчиненного партнера растущего китайского дракона. Иными словами, идея о том, что надо, в конце концов, выбрать, с кем строить будущее, — характерная особенность западной политической культуры (Россия в этом смысле — ее неотъемлемая часть), и в ней заведомо заложен конфликт.

При этом очевидно, что постсоветскому пространству нужна другая модель взаимоотношений, которая не ставила бы государства перед эфемерным и деструктивным «выбором будущего», а обеспечивала бы ресурсы для развития.

Китай. Символично, что инициатива председателя КНР Си Цзиньпиня об Эко­номическом поясе Шелкового пути была обнародо­вана как раз в то время (осень 2013-го), когда Россия и ЕС приближались к кульминации противостояния за Украину. Китай руководствуется противоположным подходом — демонстративно дистанцируется от всякой конкуренции, предлагая проект (масштабные инвестиции в инфраструктуру), который не отрицает, а «огибает» все остальные, а при возможности готов их и впитать в себя.

Тем более что по масштабу ресурсов, которые Пекин способен предоставить, соперничать с ним не может никто. Китай предлагает «живые деньги», остро необходимые для развития всех стран вдоль Шелкового пути (от Центральной Азии через Каспийский регион в Восточную и Южную Европу и Балканы), и политическую индифферентность.

Пекин, конечно, руководствуется не соображениями благотворительности, а четко формулируемыми национальными приоритетами. И ни один юань не будет вложен без понимания того, какую отдачу он принесет. Однако сами страны получат импульс, который при разумном подходе смогут развивать уже сами либо привлекая других партнеров.

 

Речь здесь не собственно о Китае, а о смещении акцента на развитие. Возвращение к Хельсинкскому процессу, о котором много говорят сейчас в Европе, само по себе ничего нового не принесет, только обострит и без того имеющиеся противоречия. Если уж обращаться к тому периоду как модели, то нужно качественное ее переосмысление. Во-первых, вопросы европейской безопасности сегодня бессмысленно обсуждать в географических рамках Европы. Теперь в игре как минимум вся Евразия, слишком уж все взаимосвязано, а значит, круг участников должен быть другим.

Во-вторых, из «меню» Хельсинкского процесса, а оно было разделено на три «корзины» — военно-политическую, социально-экономическую и гуманитарную, европейской периферии, постсоветскому пространству и всей Евразии в целом прежде всего нужна вторая. Две другие «солировали» в предшествующие эпохи. Первая — в годы собственно холодной войны, именно она и обеспечивала устойчивость взаимоотношений. Третья — в 1990-е и 2000-е годы, когда считалось, что вопросы безопасности и экономического роста фактически ушли другим организациям (НАТО и ЕС), а ОБСЕ должна стать «ведомством по демократии». И то и другое сегодня провоцирует конфронтацию.

А вот с идеей устойчивого развития в качестве главной философии Евразии поспорить невозможно, как в свое время невозможно было оспаривать десять хельсинкских принципов. Но для этого действительно нужно переключить сознание со снова вошедшего в моду духа холодной войны на другой регистр. Кстати, в большом евразийском проекте нынешняя европейская периферия перестанет быть таковой, получая шанс превратиться в часть развивающегося ядра уже новой интеграционной общности.