Кирилл Привалов

Журналист, писатель, кавалер ордена Искусств и Словесности Французской Республики и медали «За заслуги»

Африка: потерянный рай

Эссе о сходстве характеров

«...Истинный царь над землей не раб и не белый, а тот, кто с сохою или бороною черных буйволов в поле ведет». Эти строки принадлежат Николаю Гумилеву. Великий русский поэт за свою короткую жизнь — он прожил всего тридцать пять — четырежды бывал в Африке и смотрел на Черный континент не иначе, как на свою прародину. Особенно он любил Абиссинию — так в начале прошлого века называли Эфиопию, — которую Гумилев называл «колдовской страной».

Гумилев посещал — и не раз! — и другие африканские страны: «...Тихо в Судане. И над ним, над огромным ребенком, верю, верю, склоняется Бог». Африка для русского писателя это не только экзотика, загадочные ритуалы и природные красоты, но и нечто возвышенное, мистическое: потерянный рай, забытая обитель Бога. По большому счету, с определенными модуляциями таким же возвышенным был подход к африканскому континенту и большинства других представителей российской литературы и науки, многих других — знаменитых и не очень — исследователей и путешественников из России.

«По ту сторону обыденности...»

Откуда это бралось? Почему происходило? Не знаю, скажу прямо... Я неоднократно задавал сей вопрос самым разным и необычайно умным людям — и в Москве, и в Париже. Отвечали по-разному, но «сухой остаток» этих размышлений один и тот же, и он не может не удивлять.

Африка близка русичам да и другим евразийцам своей невероятной природной мощью. Наши бескрайние степи и тайга — родные сестры могучих африканских саванн и джунглей. А дикая тундра — чем не северная эманация не менее коварной и безжалостной африканской пустыни?.. При всем воинствующе филистерском желании старушке-Европе и ее циничной падчерице-Америке природу этой исконной стихии никогда не понять. Запад — это вполне экономичный, правильной формы сосуд, который нуждается в неизбежном духовном, точнее, содержательном наполнении. Сделать же такое чудо в состоянии лишь Евразия и Африка. Иного не дано! Как там, в Евангелии от Иоанна? «Да будут все они воедино».

«Только на Востоке возможны творения большого стиля!» — воскликнул однажды Наполеон Бонапарт, страдавший от узости Европы, этой, по его выражению, «кротовой дыры». Сбросив парижский «свинцовый плащ» (еще один словесный наполеонизм), Бонапарт устремился сначала в Египет, а потом и в Россию. В Африку, в Евразию!.. Этот человек прекрасно понимал, что главное следствие французской революции — это не казнь Людовика XVI и даже не создание империи, а появление потомков галло-римлян у подножий африканских пирамид и пожар Москвы, столицы пробуждающегося от вековой спячки евразийского Востока.

В одной благобуржуазной парижской семье как-то мне с гордостью показали письма своего пращура, побывавшего в составе наполеоновской великой армии в России. Меня поразила строка в одном из этих посланий, пожелтевших, выцветших, но бережно сохраненных. Так вот, француз из интендантского взвода, бредя в компании немцев, поляков и прочих датчан по разоренной Смоленщине, в письме к жене сравнивает Россию... с Африкой! Дескать, и пространства неизмеримы, и дикие обитатели их цивилизационно чужды Европе: вместо того чтобы покорно встречать завоевателей накрытыми столами и пуховыми перинами, они сжигают собственные дома, бегут в леса, а потом еще и стреляют триумфаторам в спину...

Еще Гюстав Флобер, «заболевший» Африкой в пору работы над романом о прекрасной карфагенянке Саламбо, подчеркивал в беседах со своим другом Иваном Тургеневым, что русские схожи по их восприятию мира с африканцами.

Тут не поспоришь. Галилео Галилей призывал измерять все, что измеримо, и сделать измеряемым все, что таковым пока не является. Начиная с эпохи Ренессанса, статистика превратилась в подлинно европейскую науку, в каркас экономики заточенного на Запад «глобального мира». Русским же, как и уроженцам Африки, такая сухая расчетливость, по большому счету, глубоко чужда. Мы не считаем. Мы прежде всего доверяемся интуиции, а затем уже оцениваем. Мы судим, а не вычисляем. В этой универсальности — наши сила и слабость. Мы — без разницы: на берегах Конго, Иртыша или Волги — не хотим рационально довольствоваться частью. Мы желаем получить все сразу, а если не получается, лучше уж не будем ничего делать. «Все в руце Божьей. Степь большая, спешить некуда». То же можно сказать и про саванну.

И неудивительно, что именно россиянин первым в мире оценил в начале прошлого века мощь африканского искусства. Опять же — благодаря интуиции, чувству, наитию, что ли...

Воспитанник петербургской Академии художеств, один из основателей «Союза молодежи» (в нем объединились гении русского авангарда Казимир Малевич, Владимир Татлин, Михаил Ларионов, Наталья Гончарова и другие), Владимир Матвей, работавший под псевдонимом Марков, прошел путь познания от искусства Возрождения до деревянных скульптур Африки. Итогом этого анализа стала первая в мире монография об африканском искусстве. Она была закончена Матвеем-Марковым в фатальном для России 1914 году. Летом того же года Владимир Матвей скоропостижно умер в возрасте тридцати семи лет.

Начавшаяся война, названная в мировых анналах Великой, помешала изданию книги, которая стараниями петроградского Отдела изобразительных искусств народного комиссариата просвещения появилась на свет только в 1919 году. Эта исключительная монография, названная исследователем «Искусство негров», осталась совершенно незамеченной в стране, раздираемой Гражданской войной. Не говоря уже о зарубежье, где труд Матвея-Маркова, даже если бы и дошел до адресатов — до европейских и американских специалистов-искусствоведов, — был бы, вероятнее всего, расценен как «большевистская пропаганда»... Обидно, конечно. Но, к сожалению, История весьма часто строится на откровенном абсурде.

Книгой своей Владимир Матвей-Марков опередил время, он задал профессионалам от искусства вектор, по которому в дальнейшем пошла целая школа. Имя ей — кубизм с его предметным миром в виде графических комбинаций: Пабло Пикассо, Жорж Брак, Робер Делоне. Это не бегство от реальностей, а их особое, артистическое видение. И в основе этого прорыва — Африка.

Искусство Африки — это «серьезное самостоятельное искусство со своими строгими законами и традициями», писал Владимир Матвей-Марков. Искусство это не имеет себе подобного нигде на земном шаре. Нигде не найти подобной пластики: «Это искусство производит такое впечатление, как будто неведомый гениальный могучий дух бессознательно создал эти каноны, сдвинув реальные пропорции, реальную конструкцию... Очарование этого искусства в найденном пластическом символе».

Впрочем, российских ценителей искусства убеждать в огромном значении работ безымянных африканских мастеров не надо было. Когда российский художник-авангардист писал свою революционную монографию, ни бенинские бронзы еще не были собраны и описаны Феликсом Лушаном, ни нигерийские терракоты Ифе еще не стали всемирно известны, ни загадочная культура Нок (по имени деревни в Нигерии) еще не была открыта. А российские исследователи, продолжавшие дело заложенной императором Петром I Кунсткамеры, уже собирали коллекции африканского искусства, которые украшают сегодня музеи не только России, но и других стран.

И первым среди первых стал российский путешественник Василий Юнкер. Его коллекция, переданная петербургскому Музею антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) Российской Академии наук в два приема — в 1879 и в 1889 годах, составила основу крупнейшей в России африканской экспозиции. Юнкер неоднократно бывал в Африке и по возвращении домой из многолетних далеких странствий передавал в дар Академии наук свои этнографические и художественные собрания.

Доктор медицины, Василий Юнкер первым в мире изу­чил и описал быт и культуру народов, заселяющих северную часть бассейна реки Конго. Истинный ученый-энциклопедист, этот уроженец Санкт-Петербурга, изучая водораздел Нила и Конго, впервые составил карту огромной части Центральной и Восточной Африки. Проведя несколько лет среди туземцев ньям-ньям и мангбатту, Юнкер составил словари десяти африканских племен, открыл неизвестного тогда науке зверя — шерстокрыла (летающий лемур), наладил регулярные метеонаблюдения.

Да мало ли что еще успел сделать для Африки и для всего человечества этот удивительный человек за его столь короткую жизнь! Главное — корифей науки Василий Юнкер оставил потомкам свои «Путешествия по Африке». Эти дневники и поныне являются бесценным свидетельством эпохи завершения первого знакомства европейцев с глубинными районами Черного континента. Важная деталь: будучи представителем богатейшей банкирской фамилии, Василий Юнкер, путешествующий как частное лицо, не был стеснен в экспедиционных расходах. К тому же, как российский подданный, он мог свободно передвигаться по огромному континенту, за влияние в котором боролись главные западные державы. Как известно, Россия не имела никаких колониальных амбиций в Африке и никогда не пыталась в экспансии подчинять себе ее народы. Василий Юнкер первым выступил против дискриминации пигмеев, против бытовавшего даже в научной европейской среде «просвещенного мнения», будто они — это «выродившиеся высокорослые люди».

«В жизни человека необходима романтика. Именно она придает человеку божественные силы для путешествия по ту сторону обыденности». Эти слова знаменитого норвежца Фритьофа Нансена вполне могли бы стать жизненным девизом и выдающегося российского исследователя-африканиста Василия Юнкера.

 

Не слово, а дело!

«Западная культура — это цивилизация слова, без него не может быть норм и законоположений, со всех сторон ограничивающих человека на Западе. Со времен Цицерона риторическая болтовня стала образцом глубокомыслия и образованности. Вагнер поставил музыку на службу слову, а Лютер превратил его в святыню. Так и получилась современная западная культура, самая велеречивая и суетная из всех когда-либо существовавших... Тогда как африканская цивилизация — это культура леса, а российская, евразийская — культура степи. Запад любит волнение и сбивание пены в стакане воды, Африка же и Евразия — степенное размышление и рачительность в средствах выражения».

Тот, кто говорил мне эти слова, имел право на любое, даже самое спорное и провокационное суждение. Не потому, что был моим старшим другом. Просто этот человек еще при жизни стал легендой. Политик, дипломат, писатель, академик, воин, разведчик, искатель приключений. По одной из версий, именно с него — Жан-Франсуа Денио — Ян Флеминг писал своего командора Джеймса Бонда.

Тяжело и неизлечимо больной, командор Денио, бывший министр и экс-посол, вынужден был каждый месяц на две недели ложиться в госпиталь для переливания и очистки крови. Чтобы не спать бездумно под капельницей, он начал писать. Как правило — романы, приключенческие. И одним из первых его литературных успехов стала книга «Таджура».

«Так называется самый старинный город в Джибути на берегу океана, — рассказывал мне Жан-Франсуа Денио. — А вот и мой дом». На фотографии, сделанной с высоты птичьего полета, была видна полоска песка у бесконечного моря, в которую вложили, как бриллиант в браслет, белую виллу в обрамлении сада. «Как только начинаю себя лучше чувствовать, сразу улетаю в Африку, в Таджуру, — продолжал месье Денио. — На языке моих друзей из племени афаров название этого места переводится как „белый город, переполненный водой“. Таджура — это мой рай на Земле. Моя карма и моя благодать... Господь ничего не сотворил прекраснее Африки. Кстати, знаешь ли ты, что с Таджурой связана и русская история?»

Он мог часами рассказывать мне об Африке, этот могучий старец, в кабинете которого я то и дело заставал самых неожиданных персонажей. То мозамбикских племенных вождей, то афганских боевых командиров (включая Масуда), то ангольских оппозиционеров (в том числе и Жонаша Савимби) и никарагуанских боевиков. О войнах, которые вели эти бойцы в разных концах света, Жан-Франсуа Денио написал ставшую бестселлером книгу «Два часа после полуночи». Беседы с этими обаятельными гостями, которых месье Денио представлял как своих учеников, порой завершались экскурсами в страницы российской истории.

Так, оказывается, что в 1889 году в маленьком порту Таджуры бросило якорь австрийское судно, на борту которого находились вольный казак Николай Ашинов и его верный спутник отец Паисий. Эти православные искатели приключений направлялись через Джибути в Абиссинию, где намеревались вместе с друзьями создать русскую колонию под названием Новая Москва. Экспедиция «атамана» Ашинова наделала много шуму в коридорах мировой дипломатии и, учитывая анемичность тогдашней российской дипломатии, ни к чему путному не привела. По личному указанию Александра III после непродолжительного следствия все участники эскапады были отправлены к месту жительства этапным порядком. Архимандрита Паисия определили в монастырь в Грузии. Ашинова сослали под надзор полиции на три года в один из отдаленных уездов Саратовской губернии, откуда он, естественно, сбежал...

По большому счету, об этом авантюристе можно было бы не говорить. Если бы не одно но. Практически одновременно с Ашиновым в Африку потянулись другие российские, как бы сейчас сказали, волонтеры. Тем более что к власти в Абиссинии пришел негус Менелик II, обратившийся к России за помощью в отстаивании эфиопской независимости от итальянских и британских колонизаторов. В православную Эфиопию один за другим потянулись из Северной Пальмиры люди удивительной формации.

Какие имена! Генерал от инфантерии Леонид Артамонов по прозвищу Крокодил Нильский, он был военным советником негуса Менелика II: это после его победоносных походов и боевых действий границы Эфиопии были признаны всеми колониальными державами.

Уроженец Кубани поручик Виктор Машков, первое российское официальное лицо, посетившее эфиопское государство. Первые казенные — на уровне военных ведомств — отношения России с африканской страной были установлены благодаря прежде всего его усилиям.

Александр Булатович, он же — иеросхимонах Антоний. В 1896 году Булатович добился своего включения в члены российской миссии Красного Креста в Эфиопии, где стал доверенным лицом негуса Менелика II. Он совершил в апреле того же года легендарный пробег на верблюдах из Джибути в Харэр, преодолев расстояние свыше 350 верст по гористой пустыне за 3 суток и 18 часов, что на 6 – 18 часов быстрее, чем делают профессиональные курьеры.

Любопытно, что в конце пути его радушно встретил Николай Леонтьев, еще один русский герой Африки. Исследователь, военный и политический деятель, есаул Леонтьев был одним из организаторов регулярной абиссинской армии и положил начало дипломатическим отношениям между Санкт-Петербургом и Аддис-Абебой...

По-разному сложились жизни этих незаурядных людей: кто-то скончался в России от африканских ран, кто-то после большевистского переворота вынужден был доживать свой век в нищете в эмиграции. Но все они до последнего дыхания своего сохраняли любовь к Африке, берегли воспоминания о темнокожих друзьях, ставших их братьями и сестрами в далеком краю.

«Я рассказал однажды эту историю о русских кондотьерах в Эфиопии президенту Жаку Шираку, чем его немало заинтересовал, — говорил мне Жан-Франсуа Денио. — Но все это ничто по сравнению с биографией еще одного «почетного африканца» — Зиновия Пешкова, приемного сына Максима Горького и старшего брата большевика Якова Свердлова».

Что верно, то верно. Однако эта русская история касается другой части Черного континента, а именно — Марокко. Уехавший из России в эмиграцию еще в начале прошлого столетия, Зиновий Пешков сражался в Первую мировую в составе Иностранного легиона французской армии и потерял руку под Верденом. Но остался в строю. Капитаном того же самого легиона, в немалой степени составленного из русских. За день до официального объявления Францией войны нацистской Германии 3 сентября 1939 года легионеры начали бои с гитлеровцами в Северной Африке. Сами, не дожидаясь приказов из Парижа — ведь формально легион подчиняется только одному человеку в государстве: президенту Франции, а приказа сдавать оружие из Елисейского дворца легионерам не последовало. Кстати, и после того, как 22 июня 1940 года Франция капитулировала, легион все равно на протяжении двух месяцев вел с немцами бои в окружении.

«Следует воздать должное неизвестному величию этих людей, по случаю ставших солдатами, этим кочующим труженикам, которые под солнцем Африки выполняют множественные и трудные задачи. Они могли бы сказать о себе, как солдаты Рима: «Мы идем, и дороги следуют за нами», — напишет о русских, сражавшихся в Африке, Зиновий Пешков в книге мемуаров «Звуки горна. Жизнь в Иностранном легионе».

Русские бои в Марокко, Тунисе, Алжире... Рядом с Зиновием Пешковым сражались за Францию, Россию и Африку Ващенко и Урусов, Золотарев и Гомберг, Попов и Ротштейн, Земцов и Регема... Кто-то из них потом уехал вместе с капитаном Пешковым, чтобы продолжать борьбу, в Лондон, к генералу де Голлю, кто-то предпочел остаться в Африке и стал создавать вместе с британцами диверсионные отряды, первый в мире спецназ. Одно из таких подразделений в Северной Африке вошло в историю как «русская армия Попского». Получивший это название отряд русского эмигранта из Бельгии Владимира Пеньякова, майора английской армии, бил фашистов по тылам, взрывал их коммуникации, аэродромы и склады, собирал в Сахаре разведданные. После победы в 1950 году Владимир Пеньяков напишет захватывающую книгу: «Личная армия Попского».

«Почему армия именно Попского? — спросил я Жан-Франсуа Денио, который сам когда-то служил в спецназе, только во французском и во Вьетнаме. — Смешное название какое-то!..» «Все просто, — объяснил мне старый разведчик. — Европейцы всех русских эмигрантов называли «поповыми». Чтобы отличаться от соотечественников, сражавшихся в Африке, Пеньяков и решил назваться Попским. К тому же в радиообмене отряду было дано условное обозначение: «Личная армия Попского»...

«Среди 1056 человек, награжденных высочайшим голлистским военным орденом Крестом Освобождения за особые отличия, немало выходцев из России, — продолжал месье Денио. — Взять хотя бы подполковника французской армии Дмитрия Амилахвари, погибшего под Эль-Аламейном в Ливийской пустыне. В 1956 году выпуску Сен-Сирской военной школы, культового учебного учреждения французской армии, было присвоено имя Дмитрия Амилахвари».

Что тут добавить? «Под небом Африки моей, вздыхать о сумрачной России», — писал Александр Сергеевич Пушкин. В Африке, в Тунисе, сложил голову в 1942 году при высадке британского десанта Александр Уэрнер, праправнук великого русского поэта... Нет, связь времен не прервалась! Просто время совершенно по-особому течет у россиян и африканцев, продолжая сквозь века причудливую цепь памяти.