Три цвета времени - Russian View

Кирилл Привалов

Журналист, писатель, кавалер ордена Искусств и Словесности Французской Республики и медали «За заслуги»

Три цвета времени

Поэтическое эссе в африканских тонах

Что такое «ронга»? Этот вопрос был в нашей коктебельской мальчишеской компании 60-х годов своего рода тестом. Во-первых, очень уж загадочно звучало это слово. А во-вторых, испытывая всякого желавшего войти в наш пляжный отряд, мы проверяли его не только на знание географии и истории, но еще и на способность быть романтиком. Никто с первого захода на заковыристый вопрос, естественно, не отвечал. Но, порывшись в энциклопедиях и атласах, испытуемый возвращался к нам через несколько дней. Если он говорил, что Ронга — это река где-то недалеко от Йошкар-Олы, то мгновенно терял для нас всяческий интерес. Если же парень взахлеб рассказывал о племени ронга, охотящемся на львов и носорогов в сахеле Юго-Восточной Африки, эрудит торжественно пополнял наши ряды: панамки на головах, а за спинами — самодельные луки и стрелы. Ну а если наш герой (происходило это в коктебельском доме творчества Союза писателей СССР) еще и узнавал о мозамбикском поэте Нгвембе Ронга, жившем в первой половине двадцатого столетия и писавшем на португальском и суахили, то становился одним из наших вождей.

У каждого из нас, писательских отпрысков из Москвы и Киева, Новосибирска и Баку, были замысловатые клички с явным африканским колоритом. Почему? По большому счету в подобных африканских пристрастиях детей эпохи покорения космоса и целины не было ничего удивительного. Кто из столичных школьников тогда не встречал в толпе москвичей кортежи прилетавших в СССР Ахмеда Секу Туре, Нкваме Нкрума или Хайле Селассие? Кто не наслаждался зажигательными африканскими ритмами с виниловых дисков, выпускаемых Всесоюзной фирмой грамзаписи «Мелодия»? Тогда же мы открывали для себя и удивительный мир африканской поэзии.

«Большинство стихов африканских поэтов похожи на гравюры. Где есть только два цвета. Два! Черный и белый. Но в отличие от гравюр эти два цвета не дополняют друг друга. И даже не контрастируют. Эти два цвета постоянно борются! Борются долго, страшно, непримиримо. И тогда возникает третий цвет. Цвет крови». Так писал Роберт Рождественский в предисловии к антологии «Поэзия Африки», вышедшей в начале 1970-х в серии «Библиотека всемирной литературы».

Книга эта досталась мне случайно. Начинающего журналиста, меня пригласили опробовать перо в «Литературной газете». Это был невероятный шанс: начать работать в главном интеллектуальном издании страны! Но тема, которой озадачили в отделе зарубежной культуры, оказалась стопроцентно убойной: написать о современной африканской поэзии. Протосковав два дня, я начал перебирать в памяти знакомых, способных вывести меня на жаркую африканскую стезю. И тут озарение: в третьем подъезде нашего дома, что на столичном Юго-Западе, жил сам Виктор Рамзес.

К Черному континенту его фараонская фамилия не имела никакого отношения. Но Африкой Рамзес занимался профессионально — был членом международной Ассоциации африканской литературы (ALA) и переводил на русский африканских писателей, главным образом — детских. Он и сам мне казался большим ребенком, дорогой Виктор Борисович, столь рано ушедший из жизни: общительный, открытый. В общем, я пришел теплым майским вечером к Рамзесу и попросил о помощи. Случайностей, как известно, не бывает. Оказывается, со дня на день из Африки должна была вернуться делегация советских писателей во главе с секретарем Союза писателей СССР Робертом Рождественским. Мне оставалось только, назвав пароль: «Я от Рамзеса», договориться об интервью с другим живым богом. А чтобы подготовиться к беседе, я принялся штудировать антологию африканской поэзии, подаренную мне Виктором Борисовичем. Открыл эту прекрасно изданную книгу и уже не отрывался от нее всю ночь.

Радуга — лук, натянутый в небе,
дай нам твои стрелы,
в них зреет порыв безрассудства.
Я жду,
жду красного часа решенья,
чтобы войти в тело битвы.
И вот уже свистит надо мной стрела,
уносящая вдаль
опьяненный порыв свободы…

Это Антуан-Роже Боламба, поэт из Заира. Стихи, не похожие ни на что, читанное мною ранее. Как глоток жаркого воздуха под небом, переполненным незнакомыми звездами. И тут же:

Они отыскали меня в моей первозданной
и сумрачной бамбуковой хижине.
Они отыскали меня,
одетого в смрадные шкуры,
меня, говорившего на их языке
и хохотавшего, как струя водопада,
и полюбившего черных богов,
тамтамы и амулеты…
— Первобытный! Бедняга! — сказали они
и принялись за работу.
И вот мне на голову хлынул холодный душ
болтовни и книжных сентенций…

Это уже камерунец Рене Филомбе, писавший под псевдонимом Филипп-Луи Омбеде. Стихи наполнены африканскими народными напевами, как тамтам — дробными звуками. Их мощь оглушала.

Я не являл собой в ту пору абсолютного профана в африканской тематике. В московском университете нам читали спецсеминар, рассказывали и о негритюде — концепции самобытности и самодостаточности черной расы, о силе африканского духа.

Я, всю предшествующую жизнь учивший французский, знал о его теоретиках-франкофонах гвианце Леоне-Гонтране Дамасе, мартиникце Эме Сезаре и, конечно же, о сенегальце Леопольде Седаре Сенгоре. Однако одно дело — сухая теория, и совсем другое — живая поэзия. И какая! Не зря прекрасный советский поэт-фронтовик Виктор Урин, кстати, ведший поэтический клуб в московском Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы, назвал своего сына Сенгором в честь сенегальского классика. Сенгор — универсален. Он реалистичен и эротичен, мудр и жесток, афористичен и изящен. Он — титан, способный на равных говорить с самим Богом:

…Только уши раскрой — и услышишь Господа Бога,
который под смех саксофона создал небо и землю в шесть дней,
а на седьмой — потянулся, зевнул и заснул крепким сном
усталого негра…

Леопольд Седар Сенгор прожил девяносто пять лет и взял от земной жизни, казалось бы, все. Как писал один русский мудрец: «Жил в борьбе, любил в тоске, сидел в тюрьме и умер в собственной постели». Был и солдатом, и академиком — первым чернокожим среди парижских «бессмертных», и узником гитлеровского лагеря, и президентом Сенегала на протяжении двадцати лет. Только вот нобелевским лауреатом так и не стал. Но не расстраивался по этому поводу: «Мои поэмы. Вот главное!»

«Поэзия его терпкая и гордая», — скажет о Сенгоре Шарль де Голль, которого связывала с сенегальцем долгая и непростая дружба. Впрочем, настоящие поэты не умеют кривить душой, поэтому политикам и трудно с ними общаться. Особенно с теми, которые сами политики. А в Африке это почти система. Судите сами.

Агостиньо Нето — президент Анголы, Патрис Лумумба — президент Конго (Заира), Жан-Батист Тати-Лутар — многократный министр в Конго (Браззавиль), Каобердиано Дамбара — один из руководителей национально-освободительного движения в Кабо-Верде, Острова Зеленого Мыса... Список чернокожих поэтов-политиков можно легко продолжить. Судьба каждого из этих выдающихся людей как приключенческий роман. И где бы они ни родились, они прежде всего — африканцы.

…Вашим ночам, задурманенным пропагандой смиренья,
Вашим ночам, забрызганным воплями о благодати,
Вашим ночам нескончаемых клятв и молитв
Мы противопоставим
Гимн раскованных мускулов,
Гимн поднявшейся Африки, Африки в рубище,
Африки, рвущей тысячелетнюю тьму,

напишет Давид Диоп, африканский гений, пришедший из метрополии. Для африканских творцов поэзия — это не профессия и не развлечение, а твердое моральное кредо, построенное вокруг только одного слова: «борьба». Борьба за свободу во всех ее ипостасях («Свобода одного человека ограничивается тем пространством, где начинается свобода другого», — скажет сенегальский поэт Бираго Диоп), за человеческое достоинство.

Фамилия Диоп для сенегальца, все равно что Иванов для русского. Из всех них, сенегальских Диопов, ярче других, на мой взгляд, Давид Диоп, «глобальный африканец» по определению. Родившийся в 1927 году во французском Бордо, он был камерунцем по матери и сенегальцем по отцу. Многодетная семья, отец, ушедший из дома и бросивший шестерых отпрысков, немецкая оккупация с ее облавами и чистками. Именно в годы Второй мировой, стараясь не выходить из дома — для гитлеровцев чернокожий француз с еврейским именем казался «дважды неполноценным», — Давид читал запоем все подряд и тогда-то открыл для себя мир поэзии. Еще мальчишкой он раз и навсегда решил стать поэтом. И окончательно утвердился в жизненном выборе, когда попал на лекции маленького человечка с грустным, всепонимающим взглядом. Чернокожего, такого же, как он сам. Звали его Леопольд Седар Сенгор:

Сенегальские стрелки, мои черные братья с ладонями,
сохранившими жар во льду и в смерти.
Кто прославит вас, если не брат по оружию, не брат ваш
по крови?
Я лишаю слова министров и генералов.
Нет! Не позволю с презрительным одобрением зарыть вас
в безымянной могиле.

Счастлив тот, кому в юности повезло с учителями. У Давида Диопа был Наставник. Поистине великий. Сенгор не только открыл для юноши тайны большой поэзии, но и посоветовал ему вернуться к корням — в Африку. Давид Диоп уехал в Сенегал, казалось бы, на родину его отца, однако в страну неведомую и далекую. Обустроиться помогла, как нередко бывает, любовь. Давид влюбился в сенегальскую девушку, которая вскоре стала его женой. А в 1956 году в издательстве Présence Africaine вышел первый сборник стихов Диопа «Удары песта». Всем любителям французской поэзии с первых строф стало понятно — родился мощный поэт, и каждая строчка его протестовала против колониализма:

Африка, моя Африка,
Африка воинов гордых в древних саваннах,
Африка, о которой поет моя бабушка
На берегу далекой реки, —
Я тебя никогда не знал,
Но полнится взгляд мой кровью твоей,
Черной прекрасной кровью, пролитой в полях,
Кровью твоего пота,
Потом твоей работы,
Работой твоею рабской,
Рабством твоих детей…

В 1958 году первый президент Гвинеи, будущий лауреат Международной Ленинской премии мира Ахмед Секу Туре обратился к интеллектуалам Африки с просьбой поддержать молодую республику. Давид Диоп в числе первых откликнулся на этот призыв и поспешил в Конакри. Уроженец Бордо стал на своей очередной родине политиком, педагогом, журналистом. И при этом продолжал писать стихи, которые надеялся включить в новый сборник. Поэмы, которые, как решила Судьба, никто никогда не увидит. В 1960 году самолет, на котором летел Давид Диоп, рухнет в море перед Дакаром. Черный гений Африки спешил в столицу Сенегала, чтобы издать там новый поэтический сборник. Причины крушения лайнера до сих пор не выяснены, но сегодня, много лет спустя, все настойчивее звучит мнение историков о том, что Давид Диоп с его взрывным темпераментом и антиколониальной ожесточенностью — другого слова не подберешь — мешал слишком многим влиятельным лицам как в Европе, так и в Африке:

Белый убил моего отца —
Гордого моего отца.
Белый опозорил мать мою —
Мою красавицу мать.
Белый заставил брата,
Могучего моего брата,
Спину под солнцем гнуть…

«Для советских поэтов, духовных наследников «африканца» Пушкина, было честью переводить произведения африканских коллег, — рассказывал мне мой старший друг Евгений Долматовский, знаменитый поэт и переводчик, участвовавший в составлении антологии «Поэзия Африки». — Посмотри, кто тогда работал у нас над стихами африканцев: Павел Антокольский, Давид Самойлов, Борис Слуцкий, Юрий Левитанский, Валентин Берестов... Целый поэтический синклит! Уникальная поэзия Черного континента оказалась в нашей стране мгновенно востребованной. Мы никогда не присутствовали в Африке в качестве колониальной державы, а борьба африканцев за независимость была воспринята нами как наша общая задача».

Африка казалась далекой, но отнюдь не чужой. Ведь российские исследователи и путешественники всегда интересовались культурой и искусством ее народов. Скажем, первая в мире серьезная работа по искусству африканского континента была написана именно в России. Это монография замечательного искусствоведа и художника Владимира Маркова — он же В. И. Матвей — под названием «Искусство негров» (современного понятия «политкорректность» и в помине не существовало, чернокожих преспокойно называли «неграми»). Уникальное исследование было закончено в 1914 году, в год смерти автора, а опубликовано в советской России в 1919 году. Страна была охвачена разрухой, террором и гражданской войной и при этом желала больше знать об африканских братьях. Да вспомним хотя бы Николая Гумилева, великого русского поэта, обожавшего Африку и знавшего ее.

Глаза Евгения Ароновича Долматовского затуманивались. Он декламировал нараспев гумилевские строки из африканского цикла:

Полночь сошла, непроглядная темень,
Только река от луны блестит,
А за рекой неизвестное племя,
Зажигая костры, шумит…

На мгновение воцарялась тишина, и казалось, будто за окнами многоэтажного дома в Хамовниках в такт гумилевским синкопам стучат тамтамы.

...Несметные потоки канули с тех лет как в полноводных африканских реках, так и в российских. А память о поддержке, оказанной нашей страной народам Африки в годы их борьбы за независимость и национальное становление, живет и по сей день. Живет и в поэзии. Как писал Евгений Долматовский:

…Я когда-то в пионерах,
Возле флага, на посту,
Клялся за свободу негров
Жизнь отдать, как подрасту.
Выполненья клятвы сроки
Постепенно подошли.
Были войны, были стройки,
Только Африка — вдали.
Лес да степь, а не саванны,
Очень далеко до Ганы,
Обагрился волжский плес:
Кровь толчками шла из раны
Не под пальмой — у берез.
Годы сделались веками,
И неведомой зимой
Прибыл вольный африканец
В город строящийся мой...

А теперь меня наверняка спросят: как же то «африканское интервью» с Робертом Рождественским? Состоялось ли оно? Спросят и будут правы: любой сюжет должен быть округл по форме и закончен по содержанию. Да, я встретился с поэтическим классиком и руководителем многочисленных советских писательских делегаций за рубежом. И любезный Роберт Иванович рассказал мне о своих встречах с африканскими коллегами и вообще о своем видении поэтического процесса в такой далекой и такой близкой нам Африке. Интервью, весьма обширное, в «Литературной газете» благополучно напечатали, как сейчас помню — на пятнадцатой полосе. С благодарностью я занес экземпляр издания Виктору Рамзесу...

Однако в тот раз, даже несмотря на удачный дебют, в «Литературку» меня так и не приняли. Как выяснилось позднее, по совершенно не зависящим от меня причинам. Честно говоря, я особо и не жалел. Ведь благодаря этому едва ли не казусу мне посчастливилось познакомиться с чудом — с африканской поэзией. Эта любовь согревает меня до сих пор.

...Три цвета времени у поэзии, рождающейся сегодня в Африке. Черный и белый, на этот раз дополняющий — не контрастирующий. Какой еще, как на гравюре?.. Да какой угодно, лишь бы не алый цвет крови.